Заслужили догматичным следованием чужим даже не идеям, а лозунгам. Я имею в виду не жесткую денежную политику, здесь как раз чужие советы “ужесточаться” были весьма кстати. Я прежде всего опять о приватизации. Не так давно один из самых главных наших олигархов доказывал мне успешность приватизации тем, что она, во-первых, состоялась и, во-вторых, не привела к гражданской войне. Более продвинутые, защищая приватизацию, цитируют теорему Рональда Коуза – еще одного нобелевского лауреата-чикагца: “Неважно, как собственность распределена, главное, что она распределена”. Боюсь, что точно так же, как теоремы геометрии Евклида не действуют в геометрии Лобачевского, теорема Коуза не вполне применима к нам. Слишком разная аксиоматика. Мог ли предположить (и одобрить) чикагский профессор распределение собственности, при котором приватизация только одного алюминиевого завода приводит к 20 трупам? Или покупку крупнейших предприятий страны на их собственные, то есть государственные, деньги? Или приобретение собственности через инвестиционные конкурсы, условия которых выполняются в 20% (или 10%?) случаев, а отыграть назад (отобрать собственность у обманувшего) легально практически нельзя? Более всего остального происшедшая приватизация повинна в том, что вопрос о гражданской войне до сих пор не снят с обсуждения.
Заслужили своим безудержным, детским оптимизмом. Он проявился уже в оценках ожидаемого роста цен после их освобождения в 1992 году. Позже – в ежегодных прогнозах экономического роста, который пока не начался, но обязательно начнется в следующем квартале. Совсем недавно – в прогнозах курса рубля сразу после 17 августа: какой там был потолок – 9,50? Примеры можно приводить до бесконечности.
Оптимизм, безусловно, связан с отмеченной выше характерной чертой наших реформаторов – серьезной переоценкой собственных способностей и возможностей. “У наших предшественников не получилось, но мы-то умные. Мы сможем”. Подобный оптимизм лежал в основе бессмысленно дорогих заимствований на рынке ГКО – “ведь завтра начнется экономический рост, соберем налоги, отобьемся”. Увы.
Он же оправдывал залоговые аукционы: “В этом году закроем дыру в бюджете, пусть и дешевой распродажей госсобственности, в следующем – начнется подъем и сбалансируем бюджет без всяких распродаж”. Подъема так и нет. Дорогой госсобственности почти не осталось.
Оптимизм же подвигнул на согласие взять на Россию весь внешний долг СССР. Согласовывая передачу этого долга и условия его реструктуризации, я исходил из того, что “относительно ВВП долг небольшой, к тому же есть много встречных обязательств – что-нибудь обязательно получим. Наладим экономический механизм – с долгами справимся”. Не справились. В последнее время многие экономисты заговорили о необходимости списания с России всего (или части) советского долга. Согласен. Но что делать уже с российскими долгами? Например, с почти 4 миллиардами долларов, взятыми через размещение евробондов летом 1998 года? По весьма высоким ставкам и, главное, накануне почти неизбежной девальвации. Тогда, когда все более или менее разумные банки замещали выданные рублевые кредиты валютными? Чем, кроме веры в чудесное избавление от девальвации, можно объяснить готовность брать (и тратить) дорогие доллары в такой момент?
Верой в чудо и надеждой на авось. Сегодня залатаем, завтра как-нибудь пронесет. Это и есть безответственность.
А вовсе не “крах либеральных реформ”.
И не “кризис долга”, а “кризис чувства долга”, как верно заметил один мой умный коллега.
Давно и не мною замечено, что у многих революционеров любовь к человечеству удивительным образом совпадает с нелюбовью и неуважением к отдельному человеку. Так и у нас: миссия осуществления либеральных реформ выпала советским интеллигентам, внутренне далеким от либерализма – высокомерно самоуверенным, лишенным необходимого уважения к чужому мнению. А посему не утруждающим себя объяснением своих действий. И присвоившим себе право на мифотворчество и ложь. На ложь о достижениях, в том числе в областях, которые сами реформаторы считали важными.
Так, вопреки распространяемому мнению, у нас не было финансовой стабилизации. Не было, поскольку финансовая стабилизация означает сбалансированный бюджет, а не низкие темпы инфляции, выбитые благодаря невыплате заработной платы, недофинансированию госзаказа и сумасшедшим заимствованиям. Политика нереального бюджета не могла не взорваться инфляцией, точно так же как не мог не взорваться “денежный навес”, созданный мягкой бюджетной политикой и регулируемыми ценами в конце 80-х.
