— Мы будем находиться в трубах очень непродолжительное время, и это не должно стать проблемой.
— И еще одно. — Мне хотелось верить в выполнимость его плана, однако я считала, что надо продумать все до мелочей, предусмотреть любую возможность, чтобы не подвергать напрасно опасности жизнь Мердока и его людей. — Вы сказали, что кчины некоторое время могут жить в вакууме. А что, если эта тварь проживет достаточно долго для того, чтобы успеть забраться, скажем, в одну из спиц?
— Не успеет, если мы проведем операцию на самой вершине центра, в уровне-1. Стыковочные секции хорошо защищены и спроектированы так, чтобы выдержать даже сильное столкновение.
Мердок встал, лицо его было мрачным.
— Но прежде нам надо выследить его.
Элеонор была настроена сегодня совсем не гостеприимно.
— Уходите, — сказала она.
Ее офис в кольце «Гамма» не изменился с тех пор, как я здесь была в последний раз. Стену кабинета украшало тканое полотно, на столе стояли голографические снимки, в горшках росли пышные растения.
Элеонор сидела в непринужденной позе — положив ноги на стол и держа в руке стакан. Рядом с монитором стояла бутылка настоящего виски.
— Уходите, — повторила она. — Я не желаю слушать нотации.
Я открыла было рот, но тут же снова закрыла его. Я пришла сюда только для того, чтобы спросить, готова ли она принять участие в церемонии похорон, но, похоже, зря потратила время.
— Впрочем, может быть, хотите выпить со мной? — Она протянула мне стакан и пожала плечами, когда я отрицательно покачала головой. — В таком случае немедленно уходите.
Элеонор сделала большой глоток виски.
— Нет, не уйду.
Я плюхнулась в кресло, стоявшее у стола. Я видела, что Элеонор нужен кто-то, чтобы выговориться или по крайней мере поругаться.
— Делайте что хотите.
Несколько секунд мы в упор смотрели друг на друга. Две усталые женщины средних лет, оказавшиеся в трудной ситуации.
— Вы действительно не хотите опрокинуть стаканчик? Лео оставил мне целый ящик, и теперь я старательно опустошаю его.
— Нет, спасибо, — сказала я, хотя сегодня вечером мне, как никогда, хотелось выпить. Но я не разрешаю себе пить — слишком просто скатиться на тот путь, по которому теперь шла Элеонор.
— Мне показалось, — продолжила она, водя ногтем указательного пальца по этикетке бутылки, — вы считаете, что я виню вас в смерти Лео.
У меня сжалось сердце.
— Да?..
Она хмуро смотрела на меня.
— Люди не столь просты, как ваши машины. Иногда мы виним конкретного человека. А иногда в том, что случается с нами, мы обвиняем только себя.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что в действительности винить вообще некого. И с этой мыслью очень трудно жить. — Она посмотрела на меня, а затем налила себе еще стаканчик. — Так что не думайте, что я обвиняю вас в чем-то, хорошо? Действительно, какое-то время мне очень тяжело было видеть вас, но я просто стремилась побыть одна, и ничего более. С вашей стороны было бы самонадеянностью считать, что вас в чем-то обвиняют. — Она встала и подошла не совсем твердой походкой к полотнищу, висевшему на стене. Поводив пальцем по тканому узору, Элеонор вновь повернулась лицом ко мне и заговорила более ровным тоном: — Это вопрос контроля, понимаете?
— Контроля? — не поняла я.
— Да. Брать вину на себя, чувствовать ответственность — значит пытаться взять под контроль неконтролируемую ситуацию. Это — своего рода отказ быть жертвой, если хотите…
— Избавьте меня от этих психологических штучек, которыми обычно потчуют пилотов и диспетчеров, сидящих у пультов управления.
Элеонор вдруг на удивление быстро, твердым шагом, подошла к моему креслу, резко крутанула его и, наклонившись вперед и опершись на оба подлокотника, в упор взглянула на меня.
— Я не сижу у пульта управления, к вашему сведению. А вы нуждаетесь в «психологических штучках» не меньше меня. Я не желаю видеть, как мои пациенты или друзья разваливаются прямо на глазах.
— Я вовсе не разваливаюсь, — огрызнулась я.
Элеонора убрала руки с подлокотников моего кресла и выпрямилась.
— Чем дольше вы будете стоять на своем, тем труднее мне будет вылечить вас.
Некоторое время она стояла, глядя на меня сверху вниз, а затем повернулась к столу и, взяв стакан, залпом осушила его.
— Думаю, все дело в той штуковине, которую вам вживили в шею. Это она неблагоприятно влияет на весь организм.
— Мне кажется, вы ошибаетесь, — возразила я, хотя знала, что именно благодаря имплантату я слышу порой странные голоса и вижу странные сны.
— Нет, она наверняка воздействует на вас, но мы пока не знаем, каким образом, — упрямо сказала Элеонор.
Я потерла усталые глаза.
— Элеонор, я зашла только для того, чтобы спросить, пойдете ли вы на похороны погибших членов экипажа «Калипсо».
— Нет, не пойду. — Она снова села за стол.
— Хорошо, в таком случае ступайте домой и прилягте.
Я взяла со стола бутылку и бросила ее в выдвижной ящик стенного шкафа. Раздался звон стекла, упавшего на стекло.
— Хэлли, я не хочу идти домой. — Элеонор плакала, по ее лицу ручьем текли слезы. — Там… слишком многое напоминает мне о Лео…
