Он убрал нож в ножны, и подтолкнул пацана к старшему, бросив ему в спину:
- Рав ба керам! Кери хар!
Старшему же он, чуть поклонившись, но все же улыбаясь:
- Ассаляму алейкум ва рахматуллах! Пошли, женщина! – это уже Фатьме, и направился к выходу.
«М-да… водевиль продолжается, блядь!»
Выйдя из павильона, он повернулся и взял женщину под руку:
- Слушай… жена моя, - тут он все-таки не сдержался и засмеялся, - а здесь где-нибудь можно поесть? Хочется много горячего, вкусного мяса!
- Здесь шашлычная рядом. Эти…, - она кивнула назад, - как раз там кушают. Не побоишься туда пойти?
- Ты напрашиваешься на наказание, женщина! – нахмурил он брови, но не выдержал, улыбнулся.
Она посмотрела не него:
- Какой ты все-таки мальчишка еще, Иван! – тоже заулыбалась.
Когда они расположились за столом в фактически пустом заведении, Фатьма что-то сказала буфетчику. Тот поморщился и ушел на кухню.
- Сейчас все будет. Не принято у них, чтобы женщина сидела за столом с мужчиной.
- Я знаю, - кивнул Косов.
- А откуда ты тюркский знаешь? – ей было интересно.
- А я его и не знаю. Так только… несколько фраз. Слышал где-то, да запомнил.
Она хмыкнула. И уже он, в свою очередь, поинтересовался:
- А что ты тому, седому, там сказала?
- Я же слышала, что ты назвал меня… своей женщиной. Вот и сказала, что ты – мой муж. И… что Ильяса и Хлопа ты убил.
«Вот ни хрена ж себе! Такую известность… на хрен бы не нужно!».
Увидев, что он нахмурился, она поспешила объяснить:
- Никто не узнает! Здесь не принято что-то рассказывать…посторонним! А Ильяса и Хлопа они боялись. Ну… не то, чтобы боялись, но – не связывались. Еще когда мы с Ильясом… стали жить… Я пожаловалась как-то, что меня здесь подчас обижают. Они пришли сюда. Ильяс одному… особо назойливому… рожу ножом порезал. А Хлоп другому – руку сломал, дубинкой. Их здесь как сумасшедших принимали. Буйных таких, опасных. Вот ты – их убил! Значит – еще более опасный!
«Ни хрена ж себе у меня… репутация складывается!».
Он с аппетитом ел ароматное, правильно приготовленное мясо. Заметив, что женщина ест мало, без аппетита, уставился на нее:
- Фатима! Тебе нужно есть. Женщина должна быть с хорошей попой. Иначе скажу «талак» трижды - и все! Эх! Пивка бы еще, или вина… красного сухого.
Она засмеялась:
- Нет… Здесь такого нет. Можно по пути взять, в магазине.
Они медленно, прогуливаясь, шли к дому Фатимы. Она молчала, изредка косясь на него, держала его под руку.
- Ты что-то хочешь спросить?
- Нет… хотя… да. Слушай, а как мне дальше жить? Ильяса нет. Он хоть изредка, но давал мне деньги. Вот сейчас я и работы лишилась. Я, конечно, что-нибудь найду… но не сразу.
Он шлепнул себя рукой по лбу:
- Извини! Из головы вылетело, с этими арабскими страстями! У Ильяса… были деньги. Поэтому, вот. Здесь две тысячи. Это пока! Чуть позже – будут еще. Месяца на три-четыре тебе хватит за глаза.
Она, взяв и спрятав деньги, помолчала, а потом спросила:
- А ты… снова уйдешь? У тебя кто-то есть, да?
Он засмеялся:
- Да тут сразу и не скажешь… Вроде и есть, а вроде… и нет. Там все… игры какие-то.
Похоже, ее это вдохновило. По крайней мере, она повеселела и заявила:
- Так как ты назвал меня своей женщиной, нам нужно зайти в магазин и купить что-то поесть, - потом смутилась, - а то у меня дома еды-то… почти и нет. Как мужчину кормить? Решишь еще, что я плохая жена и «талак»!
Они зашли в магазин, и Иван, особо не глядя на деньги, набрал всего, на что падал взгляд – его или Фатимы. Уже с полной авоськой в руке, Иван шел, поглядывая на женщину. Та взяла его под руку, и о чем-то задумалась.
- Слушай… Ну, почему меня так… неласково встретили торговцы на рынке, это мне немного понятно. Я – чужак и лезу в их, пусть и временный мирок. А почему у тебя… там, на рынке… такие отношения сложились? Плохие, как мне показалось. Вы же земляки, вроде бы… и должны помогать друг другу. Или я чего-то не понимаю?
Женщина, сначала неохотно, но потом рассказала, что:
- Да не своя я им. Точнее – вроде своя, но еще хуже, чем чужая.
- Это как так?
- Сложно это все объяснить… тому, кто не знает, как эти отношения там складываются. Я же сюда еще с родителями приехала. В тридцатом… Да и там, еще в Туркестане, тоже мы своими… можно сказать, не были.
Из ее рассказа Косов уяснил, что отец ее был родом из Чимкента. Ее дед был горожанином, гончаром. То есть от начальной своей общины в ауле, или кишлаке, Иван не знал, как там правильнее, дед уже отошел. И не был в полной мере своим для бывших односельчан. Потом, когда ее отец отучился, стал грамотным, что тоже было большой редкостью для тех мест и того времени, был взят на работу в управу градоначальника, то они еще больше отдалились от родственников. Потом отца перевели на работу в город Верный.
- Это сейчас Алма-Ата называется, - Фатима подняла голову и посмотрела на него.
Иван кивнул, мол – знаю.
- Там он с мамой и познакомился. Отец мамы, то есть дед мой, был из казаков, а бабушка – из местных таджиков, живших в городе. То есть, в итоге, мы еще больше отдалились от махаллы. Уже и не понять кто, то ли таджики, то ли… не совсем.
