«Вот взять «Штехеля»… Лет ему около пятидесяти. То есть, к моменту Революции и Гражданской – был вполне взрослым мужиком. На господ «ахфицерОв» он не походит вообще… Может из купчишек, таких – средней руки. Это гораздо ближе к нему по типажу. А купчишки, да еще и затаившие против большевиков – они в Гражданскую тоже хорошо так прошлись по врагам частного капитала. Кровушки на них – ого-го! А еще – они хитрые, куда как хитрее – «белой кости, голубой крови»! И Шрам у него в знакомых! Да, и пусть… мне их на чистую воду, что ли выводить? Так и меня – тоже – выведут, и еще как!»
«Сегодня выведут на темный двор солдат и старшина скомандует им – «Целься!».
«Нет, понятно, что за тот разбой, «вышку» ему, как Чибису – не дадут. И крови на нем нет, и роль – так себе. Но – соучастие, налицо. А значит – корячится ему годков этак пять-семь. Не улыбалось ему это, вообще! А потом что – «… а у лагерных ворот, что крест на крест заколочены, надпись – «Все ушли на фронт»? Не-е-е-е… не надо нам такое! Лучше я уж как-нибудь сам определюсь – кем и когда!».
Потом Иван переколотил все старые чурки. Тоже работенка была – аж взмок весь!
- Ты их сразу и тащи к бане! Сегодня ими и протопим! – дала команду хозяйка.
Потом натаскал воды, затопил баню. Сел перекурить, а там и Петровна пришла – на обед позвала.
После обеда, он снова размялся, в ограде. Здесь было хорошо – травка-муравка затянула всю ограду ковром. Невысокая еще, но густая. На ней так здорово поваляться, греясь на солнышке. Даже задремал чуток.
Подскочил от насмешливого голоса:
- Ты тут как на пляже вылеживаешься! Курортник! – ага… он же еще и штаны стянул, в одних труселях развалился. Неудобно перед женщиной!
Верка стояла, вытирая руки о передник и улыбалась.
«В бане прибиралась, наверное!»
- Привет, красавица! Как делишки, как детишки? Все трудишься?
- Так, а что делать? И детей обиходить нужно, и муж с работы придет – ужином накормить. Вот – и постираться надо! Сидеть не приходиться!
«А она – очень ничего! Не красавица, но – приятная на лицо. По фигуре, ну – тут только предположить можно – сухощавая, «прогонистая» такая. Но силенка есть – вон и руки видно, крепкие. И ноги, голени, по крайней мере, тоже жилистые… Эх, Вера-Вера! Как бы мне до тебя добраться?»
- Вот же где бесстыжая морда подрастает! Всю меня обсмотрел, ощупал глазами. Молодой, да ранний! – Вера тихо засмеялась, - смотри, Андрюшка-то если увидит, то и морду набьет!
- Да зачем же ему видеть-то? Не зная, крепче спишь, и мыслей дурных в голову не лезет! А вот – хороша ты, Верочка! Ох, хороша! Так бы и познакомился с тобой поближе! Может тебе помощь какая нужна? Что-нить притащить, оттащить? Сбегать куда?
- Оттащить, притащить! Знаем мы вас, таких таскунов! Сначала-то сладко, а потом, как горько становится, то вас и след простыл!
- А зачем же – горько? Нужно, чтобы только «сладко» и было. Горечь нужно – обойти. Ежели с умом-то…
Иван чувствовал, что от этой пикировки у него что-то теплое поднималось от груди, а в труселях… тоже что-то поднималось. Пришлось сесть на задницу, чтобы прикрыть руками эту часть тела.
- А только сладко, Ваня, не бывает. Оно всегда рядом, и всегда вместе, это горькое и сладкое.
- Сладка ягода в лес поманит,
Щедрой спелостью удивит.
Сладка ягода одурманит,
Горька ягода отрезвит!
Сам от себя не ожидая, Иван тихо запел вдруг возникшие в голове строчки песни. Пел тихо, чтобы только Вера слышала, и смотрел, смотрел той в глаза. А глаза, сначала удивленно распахнувшиеся, чуть подернулись поволокой, затуманились.
- А дальше… дальше спой! – негромко сказала она, когда он замолчал.
- Ой, крута судьба, словно горка,
Доняла она, извела,
Сладкой ягоды – только горстка,
Горькой ягоды – два ведра!
Я не ведаю, что со мною,
Для чего она так растет…
Сладка ягода – лишь весною,
Горька ягода – круглый год!
Над бедой моей ты посмейся,
Погляди мне вслед из окна.
Сладку ягоду рвали вместе,
Горьку ягоду – я одна.
Вера стояла, слушала, пригорюнившись, закрыв рукой с прихваченным краем передника рот. А Иван постарался петь как можно душевнее, тщательно проговаривая слова и вкладывая в них чувства.
Когда он закончил петь, Вера будто бы всхлипнула, и уже поворачиваясь, чтобы уйти:
- Сволочь ты, Ванька! Кто ж такие песни бабам поет! Как по душе каким скребком!
- Вер!
Но она уже ушла по огороду в сторону хозяйской половины.
«М-да… что-то я не так… вот – «поцарапал» бабенке что-то в душе! И еще… совесть у тебя есть, Елизаров? Ты же знаешь, для чего она тебе, эта Верка!»
Совесть была… вроде бы. Но и желание… тоже было. Дилемма, блин! Иван ушел в дом, оделся и сел за стол, тренироваться в письме.
«Надо совершенствоваться! Расти над собой! Вот и тренируйся, кобель, выводи буковки!».
Но через некоторое время, через открытое окно кухни, услышал из огорода громкие голоса. Ругались Петровна и Верка. Точнее, по голосам – не ругались, а, вроде бы, спорили о чем-то, или препирались. Слышно было плохо.
Иван встал, потянулся и решил выйти во двор, покурить. По огороду, к бане прошла Верка.
