Беру ножницы со стола секретарши, подымаю трубку того телефона, что без циферблата, откручиваю крышку с телефонной розетки и начинаю закорачивать ножницами винты, к которым провода подступают: сначала два раза, а потом два раза по три. И получатца, что я набираю номер Надьки — прям в Седьмой цех: ".233".
Подыма-ат, значить, она трубку — я ей в двух словах объясняю суть дела, советую скорее уничтожить все протоколы. Едва успел сказать — видит Надька: в конце цеха появлятца Пыжкин с Серовым и двумя сотрудниками, и направлятца прямо к ней. Она тадыть — шасть — с пачкой своих протоколов к тиглю (знашь, печка така электрическая, чтобы просушивать лакированные платы). Кладёт она туды свои таблицы — и скорее назад, на своё место, как ни в чём ни бывало. Тут к ней подходют — и начинатца обыск…
А я тем временем кой-какой струмент нашёл в своём хозяйстве, поддел легонько замок на входной двери — и был таков, будто мене тама и не было, в приёмной-то, и будто б я ничего не знаю, и никого не предупреждал…
— Вот и вся история! Рабочие вместе с Надькой опосля для мене скинулися на бутылку коньяку, в знак благодарности, значить, что, мол, выручил их. Токмо коньяк тот мне не шибко пондравился — клопами пахнет. Белая она всё ж таки лучше! Так-то! — закончил дядя Коля рассказ, и начал вытаскивать из стола табельщицы разноцветные шариковые ручки.
— А зачем Надьке всё это нужно было? — полюбопытствовал Игорь.
— Вот и я её спросил опосля тоже самое. Говорит, проводила научное исследование… Прочла, мол, где-й-то, что к концу недели у человека почему-то уменьшается рост, и тогда предположила, что не токмо рост должон уменьшатся но и энтот самый, хрен-то, мол, тоже должон меняться в порядке какой-то пропорции, по длине и в диаметре. А если бы было не так, то энто означало б, что наш рост меня-атця не почему-либо другому, а из-за чрезмерности в работе: за выходные-то мы отдыхаем, — следовательно, вытягивамся обратно. Так ей и не дал Пыжкин, значить, закончить исследование-то… А на самом деле, я так считаю: просто Надька — развратна девка. Да и глупа! Никто её ничему хорошему в жизни не обучал, вот она и стала бесстыжей совсем. Я бы тобе энту историю рассказывать не стал, если б ты не уходил с Заводу. А таперече — можно! А то случись, вернёсси опосля армии, мене тута уж, может не быть, — помру — а она, случись, будет сидеть в начальниках где-нибудь, секретуткой какой-нибудь в Первом Отделе… Так ты, вона, остерегайси таких… Думашь, почему вышла сухой из воды?..
— Так это ж ты, дядя Коля, предупредил её по телефону…
— Э… Да ничего ты не понял! Тута не токмо я… Кое-кому еш-шо она тапереча мерки-то сыма-ат…
Испробовав все ручки на каком-то бланке, Николай взял Игорев "бегунок" и быстро расписался и за кладовщицу, и за мастера Седьмого Цеха, и за профком, и за библиотеку, и за местком, и ещё не менее чем за пятнадцать мест — используя разные цвета ручек и даже карандаши, благо их было много в столе у табельщицы.
— Если где расписался по лишнему, скажешь ошибси кто-й-то. Тебе, мол, почём знать… Вот токмо за Первый Отдел рука не подыма-атца ставить подпись. — Сказав это, Николай протянул "бегунок" Игорю и стал складывать авторучки обратно в стол, — Придётца тобе самому туды сбегать, к самому Пыжкину, значит…
— Это как, к Пыжкину? — удивился Игорь, — К тому самому?
— Да… К тому самому… Его обойтить трудно… Иначе в Отделе Кадров тормознут… — дядя Коля с шумом задвинул ящик стола.
— Это ничего, дядя Коля! — обрадовался Игорь.
Рабочие, выйдя из цеха, зашагали по коридору.
— А не заметит Пыжкин-то подделки? — засомневался Игорь.
— Нет. У мене глаз — шило! А ежели придерётся — знать кто-й-то успел донести.
Дядя Коля резко остановился у лестницы с вывеской "НЕ КУРИТЬ".
— Покаместь я тута куру, ты вертайся в раздевалку, да смотри — с закуской!
— Хорошо, дядя Коля! Я — мигом!
И Игорь побежал во весь дух вверх по лестнице на второй этаж и, лавируя между встречным и прямым потоками людей, понёсся по длинному коридору к другой лестнице, ведшей к уединённому тихому кабинету на последнем третьем этаже…
Ему удалось сразу попасть к начальнику. Сидя за полупустым столом, тот долго и молча смотрел на юношу, будто бы с трудом пытаясь отвлечься от какой-то глубокой думы. Его лицо выражало странную печаль и тоску, смутно напомнив Игорю образ какого-то персонажа, в немецкой форме, из многосерийного фильма про советского разведчика. Наконец, обратив на него внимание, начальник смерил рабочего взглядом, молча взял из его протянутой руки "бегунок" и надолго упёрся в него изучающим взглядом.
— Почему пришёл в последнюю очередь? — лениво спросил он.
— Да я… — опешил слегка Игорь, — Так оно вышло… Я, это, в армию ухожу, — добавил он. — Я так — потому, чтобы поскорее…
— В армию, говоришь? — Начальник снова измерил взглядом подростка. — А на Завод после армии вернёшься?
— Да, конечно!
