— "Я" в данном случае — это "он". Они оба очень легко сливаются в одно целое.
— Сливается вода… А вино… вино — выпивается… — дворник сделал, наконец, долгий глоток, отдал бутылку Сашке. Он вдруг резко захмелел, потерял нить разговора, закурил сигарету и, будто бы задумавшись о чём-то и прислонившись затылком к стеклу окна, стал медленно курить. Саша допил вино, в целях конспирации отнёс пустую бутылку на этаж выше, оставил её там, под другим подоконником. Спорить больше не хотелось. За окном стемнело. Всему приходит конец. Пришёл конец вину — и спор потерял значение. Приятели вышли из подъезда, молча добрели до метро, благополучно прошли мимо милиционера, спустились под землю, распрощались и разъехались по домам.
…Пройдут годы… Вспоминая "золотой" век советского времени из будущего столетия, придёт Автору на память такая картина…
Дело было в старом двухэтажном здании номер 17 по улице Покровке на её пересечении с Чистопрудным Бульваром, где рядом с трамвайными путями, располагалась небольшая пивная, так что люди, выходя из трамвая, могли сделать всего два-три шага, чтобы сразу войти внутрь "заведения".
Однажды, я был свидетелем, как в эту пивную вошли три мужика в телогрейках. Они взяли каждый по три кружки пива. Один из них принёс ещё три пустые кружки с мойки. Они расположились вокруг круглого стола — стойки. Каждый вытащил из своего кармана по пол-литровой бутылке "Московской" водки, с зелёной этикеткой (ныне, по всей видимости, коллекционной), а в те времена — стоимостью в 3 рубля 62 копейки, открыл пробку, с алюминиевым хвостиком, а затем — вылил свою бутылку полностью в пустую кружку. После этого все трое подняли кружки с водкой, осторожно, чтобы не расплескать, чокнулись и стали медленно, не отрываясь, пить — до тех пор, пока всё не выпили до дна, кто-то раньше, кто-то чуть позже.
Выпив водку, они тут же запили её пивом, теперь, правда, не сразу, а в несколько глотков. Постояв немного, не сговариваясь, дружно, один за другим, они вышли из пивной и — через окно было видно — как они сразу же поднялись в трамвай, в это же время как раз остановившийся и раскрывший для них свои двери…
Всё происходившее совершилось без слов, как знакомый и привычный для его участников ритуал…
Глядя из века нынешнего в век минувший, невольно задаёшься вопросом: А кто они такие были, эти три мужика в телогрейках? Куда уехали? Что зрели их очи через окна трамвая?
Чистые пруды… Бульвар… Памятник Лермонтову…
Трамвай тот ходил почти через всю Москву… Неужели то были аборигены знаменитой в те времена Таганки, вынужденные каждый день совершать один и тот же долгий маршрут: утром, с головной болью, чтобы побыстрее — на метро, а вечером — не спеша — на трамвае… И номер того трамвая, Автор уже не помнит точно… Может быть, то был "37" номер? А мужики, в телогрейках, наверное, то были рабочие с Завода?..
Не так давно Автор этих строк, оказавшись в Москве после многих лет отсутствия, забрёл на тот перекрёсток… Старое двухэтажное здание было там же. Но трамвай теперь, похоже было, не останавливался в том месте. Даже рельсы, будто, больше не пересекали Покровку. И пивной уж, конечно, не существовало…
Был конец декабря, и чтобы не замёрзнуть, в каком-то полуподвальном коммерческом магазине я купил бутылку коньяка, ветчину и пластмассовые стаканчики, и мы расположились на скамейке, за тем самым старым зданием, у конечной остановки трамваев.
Из-за мороза нам пришлось сесть на спинку скамейки, а ноги поставить на сидение… Человек, с которым я гулял по Москве, ничего не знал о моих воспоминаниях, о мужиках, в телогрейках, уехавших тридцать пять лет назад на трамвае. Мы выпили по пол-стаканчика, съели всю ветчину. Я спрятал бутылку в карман куртки, и мы двинулись по бульвару к бывшей станции метро Кировская, а ныне — Чистые Пруды.
Я приехал из Америки, чтобы встретиться в Москве с моей невестой, прибывшей на свидание со мною из другого города. Мы дошли до памятника "Мужику в пиджаке", попросили каких-то иногородних, как мы, людей сфотографировать нас на его фоне, направились по бывшей улице Кирова к Лубянке, на улицу Мархлевского где находился тот самый костёл, который когда-то посещал Сашка.
Уже наступили сумерки, когда мы вошли в пустой храм, где было всего два человека: монахиня, охранявшая здание, и спавший молодой человек, нашедший в тот морозный вечер кратковременный приют на одной из скамеек церкви.
После долгой прогулки от Елоховского собора, откуда мы начали в тот день поход, нам требовался отдых. Мы посидели в храме с пол часа. Я поблагодарил Бога за всё хорошее и кажущееся мне плохим — плохое, без которого не могло бы быть хорошего, и мы вышли на церковный двор. Не считая грехом — смущать было некого — не выходя за церковную ограду, ещё раз согрелись при помощи коньяка, а затем прошли мимо всё ещё существовавшего 40-го магазина, оставили Лубянку, здание бывшей Прокуратуры СССР и оказались на Кузнецком Мосту…
