Получив деньги с очередного покупателя, она подошла к нему, взяла протянутую "трёшку", положила на прилавок боком бутылку портвейна, стала отсчитывать сдачу.
"В Москве бы сдачи не дали," — подумал Саша и поделился своим замечанием с Володей.
Тот, видимо, также наблюдавший за происходившим, сразу понял, о чём речь, но перевёл разговор на другое.
— Однако, ты дал Санитару хорошую "сдачу".
— Что ты имеешь в виду?
— А то, что теперь он не будет сманивать людей из нашего прихода.
— А разве он кого-то сманил?
— Слава Богу, нет… Но чуть было не сманил…
Никаноров замолчал, видимо, обдумывая, кого Санитар мог сманить кроме него.
— Я сегодня батюшке на исповеди покаялся. Грешен, говорю… Хотел от вас уйти в секту. Но теперь, благодаря одному человеку, всё осознал и больше соблазну не поддамся… Потом я поведал ему твою историю, попросил его принять тебя. Грамотный, говорю, парень… Бердяева и Платона читает, хочет учиться в Университете, а ему запрещают…
Володя замолчал, продвигаясь вместе с очередью на пол шага.
— Спасибо тебе, — Саша шагнул тоже вперёд.
— Ничего, брат. И тебе спасибо… — Володя как-то запыхтел носом, видимо разволновавшись от откровенного разговора. И чтобы как-то его закончить, добавил: — Мы ещё с тобой подумаем, какую этому Санитару пилюлю подкинуть…
Их очередь подошла, но он, будто, не видел этого, пока не закончил:
— Чтобы и другие от него отпали, стервеца!..
Продавщица безучастно выждала конца фразы и, когда после этого Никаноров быстро перечислил ей всё, что хотел купить, она молча стала выкладывать на прилавок: пачку грузинского чая, пачку сахара-рафинада, три батона белого хлеба по двадцать копеек, пол кило молочной колбасы…
Наконец она взглянула на счёты, косточки которых откидывала каждый раз, когда товар оказывался на прилавке, и коротко сказала:
— Три семьдесят четыре.
Володя протянул ей "пятёрку". И взяв деньги, она снова откинула несколько раз, туда — сюда, косточки счёт, а затем выдала сдачу…
Сашу удивило, как легко и быстро Никаноров изменил к Санитару своё отношение. Несмотря на то, что Саша вступил в конфликт с Санитаром и пострадал, даже он не решился бы обзывать "стервецом" человека, с которым так долго была связана его судьба.
"Почему же Никаноров, как "пятая вода на киселе", имевший отношение к Санитару, вдруг стал таким яростным его противником?", — подумал Саша.
Эта мысль как-то проскользнула у него в голове, пока он смотрел на акт купли — продажи.
"Теперь мне и в костёл дорога закрыта!" — подумал он и, вдруг, только сейчас понял это. — "Куда же мне теперь?.. Только сюда… Они будут продолжать собираться по квартирам, вместе трапезничать, обсуждать последние события — обо мне… Качать головами… "И как же это так случилось: — отпал? Так, ведь, вроде, долго был с нами… А всё соблазн, искушение, дьявол… А тут ещё этот Никаноров подвернулся, подлил масла в огонь… Санитар, наверное, уже всё вытянул из Оли, узнал, о чём мы с ней говорили, склонил обратно на свою сторону… Она снова с ними… Всё, в чём я убедил её, кануло, растворилось… Наверное, всем объяснил так, что я, будто, слегка спятил, "шизонулся", сдвинулся. "Ведь он, кажется, в психбольнице лежал", — скажет Наташа. "Не он первый, не он последний," — подумает Санитар…
Соберутся, возможно, сегодня же, экстренно, будут молиться по Розарию очень долго, в печали, будто я умер для них, и благодарить за то, что мне не удалось соблазнить их сестру Ольгу. Потом, в конце, будут творить экуменическое причастие: передавать друг другу большую облатку, что в костёле стали недавно продавать, и каждый, отломив от неё кусочек, скажет: "Маран — афа"…
И почему Санитар выбрал это слово: "Маран-афа", в качестве слова, которым обмениваются при их причастии? Ведь, оно означает то же, что "анафема", а вовсе не "Господь грядёт", как он утверждал…
Вот и будут теперь каждый раз на своих собраниях предавать меня анафеме"…
И Саша поймал себя на том, что уже давно мыслит о них в третьем лице…
Они обошли магазин, пересекли канаву с водой от растаявшего недавно снега, направились вглубь деревни всё дальше и дальше от шоссе, туда где шёл другой ряд домов, победнее, поубоже, прошли этот ряд насквозь, повернули налево, вдоль огромного луга, с жёлтой прошлогодней травой, за которым шёл третий ряд домов. Но там была уже совсем другая деревня. Миновав несколько домов, двинулись по узкому проходу между двумя заборами, обогнули ветхий дом, подошли к его заднему крыльцу, расположенному прямо на огороде, со старухой, что-то ковырявшей в земле детским совком.
— Здравствуйте, баба Маня! — сказал Володя.
Старуха, будто бы, не слышала, продолжая заниматься своим делом.
Молодёжь вошла на веранду, оттуда — в узкую длинную комнату, с огромной печкой посередине и небольшим оконцем в самом её конце. В комнате было два старых дивана, стол, несколько стульев, — всё такое же молчаливое и ветхое, как их хозяйка.
