Те рассказы всегда звучали в поздний час, когда на улице наступала глубокая тишина, а в комнате различались даже самые неуловимые звуки - потрескивание свечи и шорох одежды. Княжич снова слышал эти звуки, а также то, как в соседней комнате цокают по половицам чьи-то когти. Наверное, это ходила собака, которая выбирала себе место у порога комнаты и, наконец, улеглась там. Или это цокала не собака, а некая чешуйчатая тварь, которую отец Влада видел наяву, а сам Влад - лишь во сне?
Как бы там ни было, вечерний разговор в отцовых покоях напоминал прежние рассказы не во всём, потому что теперь это было не застолье. Родитель сидел в кресле довольно далеко от стола, и сыновья тоже сидели далеко - на широкой лавке возле отцова кресла. "Нет, - думал Влад, - всё-таки прежние времена ушли. В прежние времена мы с Мирчей сидели, как птенцы, разинув рты, а теперь всё не так". За прошедшие годы оба птенца успели вырасти, а в усах и волосах у того, кто рассказывал птенцам истории, теперь проглядывала первая седина. Многое изменилось! Изменилась даже тень, которая падала на стену за отцовой спиной.
Тень больше не была похожа на дедову тень, которую Влад видел в Сигишоаре. Тень вся съёжилась, превратилась во что-то бесформенное и была почти неподвижна. К тому же, ей незачем было помогать рассказчику, ведь тот не в пример прежним временам говорил очень скучно. Отец лишь перечислял всякие мелкие дела, которые сыновьям предстояло доделать вместо него.
Вдруг Мирча перебил:
- Отец, а ты ехать не боишься? Ведь может быть всякое.
- Нет, - отвечал тот, - я не боюсь. Страшно было только в тот раз, когда пришлось объяснять султану, почему моё посольство в Константинополис растянулось на четырнадцать лет. Я ведь после побега к грекам очень долго не показывался при турецком дворе, а затем пришлось приехать к туркам на поклон. Вот тогда было страшно. Но султан, увидев меня, лишь посмеялся и сказал: "Как скоро ты вернулся. Моя борода ещё не побелела", - родитель почти погрузился в воспоминания, но одёрнул себя. - Так о чём я...
Мирча снова перебил:
- А сейчас не боишься ехать?
- Сейчас бояться нечего, - сухо ответил родитель. - Разве что чрезмерного турецкого радушия, которое помешает мне вернуться из гостей скоро.
Государь оглядел сыновей и прибавил, обращаясь к старшему:
- Не забывай советоваться с Владом о делах. Пусть на троне есть место лишь для одного, но править вы с братом должны вместе.
- Мы разберёмся, - небрежно отозвался Мирча.
- Отец, а ты оставишь нам своего советчика? - вдруг подал голос Влад.
- Советчика? - удивлённо переспросил родитель.
- Да, - кивнул Влад. - Я про змея на клинке твоего меча. Ведь этот змей по-прежнему у тебя на службе и даёт тебе советы.
- Да брось шутить, - осторожно улыбнулся обладатель меча.
Княжич улыбнулся тоже, но всё-таки решил возразить:
- В прежние времена ты говорил, что дьяволы тебе служат. Оставь нам того, который на мече. А с собой возьми другого дьявола, который висит у тебя на шее.
- Влад, - родитель посмотрел с укором, - ты уже не мал. Это в детстве я потворствовал тебе, когда ты утверждал, что мои змеи живые, но теперь будь серьёзнее.
- Но ведь ты сам говорил, что с помощью крестной силы укротил дьяволов и заставил тебе служить, - продолжал возражать княжич.
- Да, говорил, - еле слышно пробормотал отец, - но это не значит, что они советуют мне, что делать.
Когда-то давно родитель уверял, что в приручённых дьяволах нет ничего страшного. А если так, то почему он теперь избегал разговора об этом? "В чём дело?" - думал Влад, глядя на родителя и не понимая, почему отец не захотел отшутиться, как в прежние времена. К примеру, мог бы сказать "забирай, если хочешь, но смотри, чтоб не укусил".
Существовало столько способов отшутиться, однако родитель не стал этого делать. Он не хотел говорить о своих дьяволах. Наверное, запоздало понял, что слуги-дьяволы весьма опасны. Пусть у того дьявола, которого хотел одолжить Влад, на спине висел крест, стеснявший движения и отнимавший силы, но ведь приручённая зверушка сохранила свою суть. Наверное, отец понял это и запоздало решил оградить сына.
Теперь Влад и сам понимал, что родитель ошибался, когда говорил, что в приручённых дьяволах нет ничего страшного. Конечно, они были страшны, ведь приручённый дьявол никогда не смог бы сделаться добрым, сколько бы крестов на нём ни висело. Теперь это казалось так очевидно! И всё же княжич хотел рискнуть. "Конечно, - рассуждал он, - дьявол никогда не поменяет свой образ мыслей - в дьявольских советах всегда останется зародыш чего-то плохого, но ведь и в человеке всегда есть такой зародыш. Человек не может совершать одни только добрые дела. Человек всегда грешит, как бы ни стремился к безгрешному идеалу".
