"Отец увидел, насколько город слаб, - сказал себе отрок. - И слова о том, что греки отбились из последних сил, были сказаны не просто так. Это значило, что чаша Господнего терпения почти переполнилась. Это значило - христиане совершили столько прегрешений, что в чаше осталось совсем мало места, и достаточно одной маленькой лжи, одного лёгкого проступка, чтобы Господь разгневался".
Влад помнил из рассказов, что отец, прибыв в Константинополис из султанского лагеря, испытывал странные опасения - опасался навредить грекам, проникнув к ним обманом. Раньше княжич не понимал, почему отец говорил так, а теперь получалось, что для опасений имелись все основания! Ведь тот обман, когда отец притворялся послом, мог стать последней каплей, которая переполнила бы чашу Господнего терпения! "А если последней каплей станет обман Яноша Гуньяди? - вдруг подумал Влад - Ведь Янош нарушил перемирие!"
У себя дома княжич много слышал о том, что турки "лживы и двуличны, как и все восточные люди". Было столько разговоров! Но почему-то сейчас эти "лживые и двуличные" турки оказались обмануты "честными и благородными" крестоносцами. Янош клялся, положив руку на Библию, что станет соблюдать перемирие. Он клялся, что прекращает все войны с турками на десять лет, а сам не вытерпел даже месяца. "Вот мой отец не обманул султана, - думал Влад. - Мой отец не захотел нарушить слово и привёз меня и Раду к туркам, как обещал. Может, это из-за Константинополиса?"
Конечно, причина казалась странной. "Если не отец, так кто-нибудь другой заставит чашу Господнего терпения переполниться, - рассуждал княжич. - Это неизбежно. А если неизбежно, то зачем жертвовать детьми? Зачем?" Отроку казалось, что в подобном случае даже самая привередливая совесть должна была успокоиться и не мучить родителя за то, что не отдал детей. А родитель всё-таки отдал! Что же им руководило? Неужели, совесть? А может, страх? Страх перед гневом султана. А может, и страх, и совесть одновременно?
Размышляя так, княжич Влад ещё не знал будущего, а вот государь Влад, совершавший паломничество в монастырь, уже знал судьбу великого города. Государь знал, что чаша Господнего терпения, в конце концов, переполнилась, и Константинополис пал. Хозяевами в этом городе стали мусульмане, а православный мир смотрел в грядущее с тревогой.
Государь Влад несколько раз посещал турецкий Константинополис, и всякий раз покидал его с тяжёлым сердцем, видя, что в городе царит запустение. Князь видел, что многие здания, разрушенные или сгоревшие во время последней осады, до сих пор не восстановлены. Видел, что храмы, даже не превращённые в мечети, остались без крестов. Видел, что в центре города появилось множество пустырей, заваленных мусором и заросших сорной травой, в которой устраивали себе лежбище стаи бродячих псов. Причём, передвигаясь по городу, государь Влад не мог не замечать запустения, потому что сорная трава пробивалась даже сквозь камни мостовых, и каждый камень словно стенал, рассказывая об утраченном величии.
Если б старший Дракул в своё время нарушил слово и не привёз султану своих детей, то младший Дракул, посещая Константинополис, наверняка испытывал бы чувство стыда. Однако старший Дракул сдержал слово, данное туркам, поэтому младшему было нечего стыдиться. Младший мог с полным правом сказать: "Падение великого города - не моя вина и не вина моего отца. Это вина Яноша Гуньяди, у которого не было ни страха, ни совести".
Государь Влад не имел оснований для стыда, поэтому вместо стыда рождалось чувство возмущения. "Чаша Господнего терпения переполнилась, - думал он, проезжая по улицам Константинополиса, - а осквернённый и разорённый город это зримое воплощение того, что творится в христианских душах. Христиане слишком испортились. Их необходимо вернуть на путь добродетели, но прежние средства не подходят. Смиренно ждать, пока кто-нибудь одумается, уже нельзя. И так вон дождались! Довели до того, что в храме Святой Софии совершается намаз! Если дальше потворствовать грешникам, то до конца света недалеко. Нет, потворствовать нельзя!"
Похожим образом государь Влад думал и тогда, когда ездил по своей стране, совершая паломничества. Поэтому-то он всегда останавливался, чтобы решать споры. Решая дела, князь угождал не только просителям, но и себе. Он из раза в раз терял время потому, что решить дело означало разоблачить один из человеческих грехов, а такое разоблачение было неодолимым соблазном. Пускай дело казалось пустяшным, и пускай победа над грехом получалась тоже незначительной, но ведь и маленькая победа над заклятым врагом приносит большую радость.
* * *
Когда рьяный таможенник Титу произнёс:
- С покойницами связываться - себе дороже, - дело решилось, однако государь, поразмыслив немного, подумал, что успокаиваться рано. Битва с людским несовершенством была окончена не вполне.
- С таможней решили, - подытожил Влад и громко добавил. - А теперь решим со старостой и священником, которые тоже замешаны в этом деле.
