- Слышал? - мысленно произнёс Влад, искоса глянув на чешуйчатую шавку. - Клады не любят, когда из-за них ссорятся. Если из-за клада случается спор, то для спорщиков этот клад оказывается потерян. Вот оно как случается на самом деле! А ты помнишь Сёчке? Помнишь, как я её называл?
- Сокровищем или кладом, - нехотя ответил змей.
- Я думал, что упустил её потому, что плохо следовал твоим советам, - продолжал Влад. - А теперь выходит, что клады бегут от тех, кто из-за них затевает ссоры.
- И что же? - спросила шавка.
- Из-за Сёчке я мог поссориться с братом. Выходит, она никогда не стала бы моей, а ты обещал, что станет. Ты обещал, что я добьюсь желаемого, если сделаю всё в точности, как ты велишь. Выходит, ты меня обманул?
Правитель сказал про обман полушутя, но змей насторожился ещё больше, а затем состроил обиженную морду:
- Если ты так веришь оборванцам, хозяин, то пусть они и дальше дают тебе советы, а я помолчу, - прошипела тварь.
Меж тем письмоводитель и казначей успели влезть в сёдла, а государевы охранники заняли свои прежние места. Уже ничто не препятствовало Владу продолжать путешествие, поэтому он ударил пятками коню в бока и вместе со всей свитой быстро поехал прочь, оставив цыган на дороге в клубах пыли.
Что эти двое оборванцев делали дальше и куда пошли, правитель не видел, но продолжал думать о разумном дележе кладов.
Сёчке была настоящим кладом. До поры он скрывался от посторонних глаз, как золото в сундуке, но когда оказался за горами у венгров, то некий благодетель отомкнул запоры, откинул крышку, высыпал всё содержимое сундука на пол, и золотые монетки весело покатились в разные стороны, подпрыгивая и звеня. Так казалось Владу, слышавшему в залах и коридорах замка невесткин смех, которой мог звучать и вместе с другими звонкими девичьими голосами, если Сёчке со своими шестерыми служанками затевала игру в догонялки.
В Тырговиште невестка не играла в подобные игры, старалась держать себя строго, требовала того же от служанок-подруг и называла их глупыми, если те проявляли озорство. Зато здесь, у Яноша она вспомнила прежние времена - как жила до замужества - а Влад смотрел на её детские забавы и думал: "Неужели, Сёчке на полтора года меня старше?"
В замке жилось весело. И это несмотря на то, что началась война. Янош отправился бить турок, а его семья, оставшаяся дома, нисколько не печалилась и не тревожилась. В первое время это казалось Владу странным: "Разве тут никто не понимает, что Янош подвергается опасностям? К тому же война длится долго. В долгой разлуке положено скучать. Почему никто не скучает?" - недоумевал княжич. Сам-то он уныло вздохнул, наблюдая с крепостной стены, как Яношево войско серой блестящей змейкой уползает прочь по дороге через кузнечное селение и скрывается в лесу.
Влад будто провожал кого-то родного. Да, именно так. Пусть, он побывал в гостях у наемников всего один раз, но успел привязаться к ним и с грустью сознавал, что вряд ли снова увидит доброго хлебосольного Тамаша, и хитрого щёголя, купившего кафтан, и двух острословов, и услужливого Чабу. "Когда они разобьют турков возле Надьшебена, то отправятся в Сербию, - думал княжич, - а мне придётся ехать домой в Тырговиште, и эти пути никак не пересекутся".
Ласло, тоже наблюдая с крепостной стены за уходящей армией, казалось, разделял уныние своего тринадцатилетнего приятеля, но на следующий день сделался беззаботным подобно своей матери, Эржебет, которая, проводив Яноша, думала лишь о празднествах в венгерской столице, назначенных на первую неделю после Пасхи. "А может быть, так и надо себя вести? - рассуждал Влад. - Незачем скучать, ведь наступила весна, а это вовсе не располагает к печали".
За то время, которое княжич успел прожить в замке, весна отобрала ещё больше прав у зимы. Солнце светило ярко, снег остался только в тенистых оврагах и на вершинах гор. Птицы чирикали, как полоумные, с утра до вечера. От деревьев начал исходить свежий сладковатый запах. Дороги и тропинки, избавившись от сырой грязи, стали как бархатные и словно звали - по ним хотелось не ехать, а носиться. Да, носиться, озираясь по сторонам, на новую травяную поросль, которая пробивалась сквозь слой старой травы, выставляя к свету два первых листа.
