Время говорить полностью

– Стой! – кричит вдруг Дафна. – Стойте! Вы не знаете госпожу Брейман. Она очень страшная женщина. Не говорите с ней, умоляю. Она вас уничтожит. И меня заодно. Если вы ей расскажете… пожалуйста! Я не могу потерять работу: у меня Лиор и Эйтан, их отец не платит алименты, и я… я ни в чем не виновата, клянусь, я просто не успела, я не ожидала, не знала, что делать, под таким напором… Вы не знаете госпожу Брейман, не знаете…

– Я очень хорошо знаю госпожу Брейман, – тихо говорю я, подойдя вплотную к скамейке. – И сама решу, говорить с ней или нет. Но ты не волнуйся, от тебя я ничего не слышала.

Мы с Бэнци подходим к моему дому и держимся за руки. Точнее, он меня поддерживает, иначе я упаду. Я уже пять дней не сплю и почти не ем и остаток сил потратила на Дафну. Я как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Даже хуже: воздушный шарик, в котором прокололи дырку, и теперь меня нельзя больше надуть. Воздушный шарик, который никогда больше не полетит. Бэнци поддерживает меня за руку и что-то при этом ласково бормочет. А это совсем ему не свойственно, обычно он меня подкалывает и провоцирует. Бэнци прикасается ко мне, я это регистрирую каким-то участком мозга, но не реагирую, как будто это не мое тело, а чужое. У самого дома, перед тем как мы расстаемся, я говорю:

– Я не знаю, что со всем этим делать. Мне нужно время. Позвоню тебе завтра вечером…

Я и правда не знаю, что делать дальше. Все это время, все последние дни, мне казалось, что главное – узнать, понять, и, как только я пойму, как только узнаю правду, мне станет легче. Но легче не стало. Наоборот. Меня мучает досада на собственную эмоциональную тупость: могла и раньше сложить «один плюс один», могла и раньше догадаться. Если бы только была чуточку повнимательней… И тогда… О господи! А еще меня переполняет гнев. Хочется встретиться с «госпожой Брейман», высказать ей все, что о ней думаю, обвинить ее в смерти Рони и… но ради чего? Зачем? И станет ли мне легче? Или опять только хуже? С этими мыслями я ложусь в кровать, зная, что на сон нечего и надеяться.

В понедельник утром мне звонит Майка, приглашает на кофе. Понятно, задание от папы: в последнее время, с тех пор как она вернулась из путешествия по Индии, Майка редко вспоминает о племяннице – слишком бурная у нее жизнь. Она теперь ходит на курсы по философии и преподает йогу. Правда, йога – это для души, так что по вечерам она все еще работает в баре. Конечно, Майка не подает вида, что знает про Рони (все-таки папа поумнел, или боится Гили, или и то и другое). А мне как раз нужно развеяться, хотя бы просто выйти из дома, так что соглашаюсь.

Майка в очень короткой кофте с длинными рукавами-колокольчиками. Демонстрирует проколотый пупок.

– Ну, как тебе?

– Ничего. Но… тебе не надоело? Мне казалось, что в твоем возрасте уже…

– Нахалка! Мне еще нет и тридцати! Вот захочу и буду до старости делать пирсинг, буду такой бабушкой в пирсинге и тату! – И Майка показывает мне язык. Он тоже проколот.

– Слушай, Май… А ты случайно не знаешь, почему у моего папы такие обширные познания в области иудаизма, от которого его «трясет»?

– Случайно знаю. – Майка слизывает сливки с капучино своим длинным проколотым языком. – Ты только сейчас заметила?

– Ну да.

– Ну, тогда пришла пора открыть тебе очередной «страшный секрет» нашей шекспировской семейки. Только моему братцу не рассказывай, он меня убьет. Дело в том, что высокочтимый профессор Аронсон, также известный под именем Володя Аронсон, а также под именем Зээв Аронсон, в юности и ранней молодости был… та-дам!.. талмид-хахам[54] и ешива-бохер. – Тут Майка делает драматическую паузу и смотрит на мою реакцию. И правда, есть на что посмотреть: я открываю рот и забываю закрыть его.

– Что? Папа?! Талмид-хахам? В ешиве? Что такое бохер, кстати?

– «Парень» на идиш. Не слышала, что ли? Эх, Мишка, далека ты от корней… Он под страхом смерти запретил тебе об этом рассказывать и даже упоминать, но этой зимой в Индии я чуть не отдала концы, попив водички из местного водоема, – я видела страшное и смерти больше не боюсь.

– Но как?.. Как папа попал в ешиву? И что дедушка с бабушкой?.. Не возражали?

– Твоему папе возразишь! Это был его личный бурный интерес, с юности. Он в пятнадцать лет пошел делать себе обрезание и с тех пор соблюдал кашрут и шаббат, заставил родителей перевести его в религиозную школу, в армии все-таки отслужил, но дальше пошел в ешиву, причем очень крутую. Логично же. Он и Гершона туда затащил.

– Ни фига себе!

– Вот именно. Гершон сначала над Зээвом потешался, а потом сам втянулся, хотя таким страстным, как Зээв, он не был…

– Так папа… он раввин, что ли?!

– Нет. Смиху[55] он так и не получил. Где-то произошел перелом. Я не знаю подробностей, была маленькая, да и, если честно, мне по барабану. Я бы и не помнила, если бы наши родители не обсуждали это постоянно. Короче, не знаю, что случилось, но твой папа вдруг резко порвал с иудаизмом и со всем, что с ним связано.

– Включая родного брата.