И тут, когда я собираюсь встать и броситься к двери, чтобы никогда больше не возвращаться в этот дом и никогда больше не видеть госпожу Брейман, в зал врывается папа Рони, Натан Брейман, – про него я почему-то забыла. У папы Рони недельная щетина, он в потертых трениках и грязной, потной футболке. Он стучит рукой по стене и кричит страшным голосом:
– Хватит! Хватит!
Теперь мне по-настоящему страшно: я никогда не видела папу Рони таким – а вдруг он меня убьет? Убьет за то, что посмела прийти к ним с такими обвинениями, когда у них горе. Правда, я не знаю, что он успел услышать, но, наверно, достаточно.
– Хватит! Хватит! Хватит! – орет папа Рони и сбивает в кровь свой кулак о бежевую стену зала, а я пытаюсь понять, успею ли пробежать к двери или он вцепится в мою одежду и повалит на пол. И вдруг я понимаю, что его «хватит» относится не ко мне, а к его жене – он смотрит прямо ей в глаза и орет свое «хватит!», а она застыла, но страха на ее лице нет. На нем вообще ничего нет. Потому что это не лицо, а маска. А потом вдруг маска рассыпается – на моих глазах. Из-под нее выглядывает настоящее лицо мамы Рони, лицо усталой и разбитой горем женщины. И она сразу спешит прикрыть это лицо рукой.
– Что вы от меня хотите? – говорит она глухим, хриплым голосом. – Что вы все хотите? Я тоже потеряла Рони, не только вы ее потеряли. Что ты хочешь, Мишель? Вкрутить нож посильнее?
– Нет, – говорю я с трудом: губы дрожат и не слушаются. – Нет, Хамуталь… Я пришла, потому что… Потому что есть Шани. И с ней может произойти то же, что и с Рони. В прошлый раз ты выбрала сына; может, хотя бы сейчас выберешь дочку?
Хамуталь отнимает руки от лица – она успокоилась; одной минуты хватило для того, чтобы восстановиться. И маска опять постепенно вырастает поверх лица… Как быстро она овладела собой! Я все еще дрожу и плачу, папа Рони прижимает к груди окровавленный кулак и что-то мычит, а мама Рони говорит ледяным голосом:
– Мы отправили Габриэля в школу-интернат. В Иерусалиме. Ему будет полезно сменить обстановку. Ты довольна? А теперь уходи, пожалуйста, не хочу больше тебя видеть.
Нет, я не довольна.
– Но ведь… ведь всё, как ты хотела? – спрашивает Бэнци по телефону. – Она же решила проблему…
– Ты шутишь? Бэнци, неужели ты не понимаешь? Она решила проблему, как Хамуталь Брейман. Она просто избавилась от Габриэля, и всё… Ей плевать на него так же, как было плевать на Рони.
– Хотя бы с Шани все будет в порядке…
– Я сомневаюсь, Бэнци. Я боюсь, что нет. Боюсь, что с Шани все в порядке не будет. Дело не в Габриэле, не только в Габриэле…
– Давай встретимся, Мишель. Где ты? У дома Рони? Скажи, где ты. Я приеду. Не молчи. Мишель. Алло! Мишель?!
Нажимаю на отбой. Не могу сейчас. Не могу. Прости, Бэнци.
Не знаю, сколько времени прошло и где я, куда забрела. Но в кармане гудит телефон, и надо ответить. Но сначала надо сесть. Сесть и найти телефон – черт, неужели я и правда спала на этой твердой, жутко неудобной скамейке? Телефон все гудит. Это бабушка, баба Роза. Спрашивает, когда вернусь домой. Скоро. Скоро вернусь. Телефон опять вибрирует. Что это? Сообщение от Бэнци. И семь неотвеченных звонков от него же. Потом. Потом… Какой же это парк? Ах да, парк имени Сары Аронсон, героической Сары, которая воевала на стороне англичан против турок еще до Британского мандата Палестины и погибла молодой. Никогда раньше не задумывалась о том, что у нас та же фамилия. А вдруг мы родственники? Точнее, родственницы?
Я не так далеко от дома. Если пешком, то полчаса. Как же я попала сюда? Неужели пешком? Пешком шла из Рамат-Гана в Гиват-Шмуэль? И который сейчас час? Уже темно. Вдруг темно, а было светло. Или не было? Восемь часов. Восемь часов вечера. Сколько же я проспала на этой скамейке? И сколько шла до нее? Мне холодно. Хотя я в той же замурзанной темной кофте, в которой была на похоронах Рони. Странно, не обратила внимания, что надела ее… Восемь часов, а я ушла около двенадцати. Неудивительно, что бабушка волнуется.
