Я никогда не знала, когда Томэр получит мои письма, тем более когда ответит. Я писала ему на почтамт поселения Нецарим «до востребования», а Томэр, мягко говоря, не бегал каждый день проверить, пришло ли письмо, да и почта Израиля работала по-разному. Отвечал Томэр имейлами, всегда коротко: не любил писать, да и времени и сил после дежурств у него не было. Иногда он звонил, но по телефону мы серьезные темы не затрагивали, скорее, соревновались в остроумии. А я не звонила, даже когда он пропадал надолго и я волновалась. Поэтому он так и не узнал, что по ночам я иногда просыпалась от кошмаров: Томэр погиб, его хоронят, он завернут в израильский флаг… Потом я еще долго лежала, укрытая одеялом до подбородка, пыталась представить, как там Томэр: спит или дежурит на своей вышке, похожей на аквариум, видит седьмой сон или напряженно всматривается в темноту через оптический прицел своего автомата?.. Томэр об этом так и не узнал, как не узнал о том, что короткое время – с Рош а-Шана до Суккот – я была счастливой.
Майка раздраженно смотрит на окошко стиральной машины. А я смотрю завороженно. На стирку, как на огонь, можно смотреть бесконечно. В этом есть что-то умиротворяющее, особенно на финальных стадиях, когда машина мерно трясется и полумурлычет, полупорыкивает, как разбуженная кошка.
– Сейчас будет отжим, потерпи, – говорю Майке.
– Нет, ты определенно сошла с ума, если думаешь, что я буду ждать, пока одежда высохнет! – Майка начинает нервно грызть накрашенные ногти на руках – видимо, ей опять хочется курить.
– Ну хорошо, ради тебя померяю мокрую одежду!
– А что? Это секси! – оживляется Майка. – И не мокрую, а влажную… Сейчас лето, не простудишься…
– Почти лето, – неслышно поправляю.
– Что?
– Ничего. Ты права…
Майка не поймет, но я четко чувствую различие между почти-летом и летом. Лаг ба-Омер – почти лето: еще не до конца выцвела трава, на ней видны одуванчики, и цветут рододендроны и маленькие пахучие, чуть клейкие белые цветы на низких кустах, название не помню, но в этих кустах по вечерам стрекочут кузнечики. Уже появились абрикосы, и черешня, и арбузы, хотя они пока еще дорогие. Наше почти-лето похоже на европейское жаркое лето. Я отчетливо это помню, хотя была за границей всего один раз – лет в семь или восемь на юге Франции. А наше лето вообще ни на что не похоже – желтое, выжженное, задыхающееся от собственного обжигающего воздуха. Асфальт раскален добела – правда почти белый, особенно днем, под слепящим солнцем, и на песок не наступить босой ногой – больно. А море заполоняют медузы – в августе они уплывают, но до августа с середины июня купание, как правило, испорчено. Цветут одни только кактусы и розовые и фиолетовые бугенвиллеи на голых безлиственных ветках. И пальмы стоят, похожие на декорации, потому что в реальность этого лета не верится; жить можно только под кондиционером, а на улице передвигаешься короткими пробежками и тщетно пытаешься найти тень, которой нет, и порой кажется, что тебя тоже нет, что ты – чья-то галлюцинация, вызванная жарой…
Но Майка этого не поймет, и я молчу, погружаясь в свои мысли…
С Йом-Кипура все пошло под откос, и это напомнило мне тот, другой Йом-Кипур пятилетней давности, точку отсчета, после которой моя жизнь стала постепенно разваливаться. Казалось бы, все только стало приходить в норму, и вот опять… Сначала у меня украли велосипед – прямо возле дома. Кто-то аккуратно срезал паяльником замок, иначе увезти велосипед было невозможно. Это случилось перед самым Судным днем: я как раз собралась прокатиться с Бэнци и повторить тот наш маршрут на роликах. Но без велосипеда это стало невозможным: ролики я куда-то задевала (потом выяснилось, что их выбросила мама, решив, что я из них выросла), и получалось, что до исхода Йом-Кипура, до вечера, мы не встретимся. Мне показалось, что это плохой знак: мне даже не дают хоть приблизительно повторить и прожить очень важный для меня день, пусть и не совсем однозначно хороший, но важный (а в чем-то и хороший, ведь тогда началась наша дружба с Бэнци – мы к этому так и относились, как к своеобразной годовщине).
Дальше – хуже: на исходе праздника вдруг позвонил Томэр. Я думала, его не отпустят домой, но он неожиданно приехал. Я не видела его десять дней и за это время успела написать четыре письма, хотя четвертое еще не отослала… Забыв о том, что он дома уже сутки, а позвонил мне в последний момент, я сразу согласилась встретиться с ним и даже не спросила, куда поедем. Пришлось позвонить Бэнци и отменить нашу встречу. И – самое худшее – пришлось рассказать Бэнци правду: я просто не могу, не умею ему лгать.
– Понимаешь, он просто завтра уезжает…
– Я тоже.
– О’кей, но ты же не в Газе служишь…
– Мишка, я бы еще понял, если бы у тебя вдруг появился бойфренд, но ведь это ни то ни се, он просто с тобой играет: поманил тебя пальцем и ты уже бежишь, забываешь старых друзей…
