Гете уже исполнилось семьдесят четыре. Он теперь приветливей, чем в среднем возрасте, более благодушен и сердечен. Если судить по портретам, он не столь тучен, как был на шестом десятке. Он сохранил привлекательность. Волосы – седые и вьющиеся – еще густы. Глаза проницательны, а губы, как и всегда, сурово поджаты. Однако он не утратил прежнего шарма и умения очаровывать собеседников. Кристиана умерла несколько лет назад. Она была поэту хорошей женой. В последние годы его подруга пристрастилась к выпивке, но она вела хозяйство, и Гете с ней жилось легко. Он глубоко переживал ее потерю.
В Мариенбаде Гете повстречался с семнадцатилетней Ульрикой фон Левенцов, с которой познакомился два года назад. Она была обаятельна и мила. Она нравилась Гете и раньше; понравилась и теперь. Неисправимо влюбчивый, он, конечно же, воспылал к ней страстным чувством. Ульрике льстило внимание великого и известного человека, она тоже была им очарована. Гете сделал ей предложение, и она его, по-видимому, не отвергла, потому что, к смятению своих родных, поэт написал им о предстоящей женитьбе. Однако мать Ульрики не согласилась на брак, который справедливо должна была счесть верхом безумства. Гете был унижен, несчастен и глубоко оскорблен. Он уехал из Мариенбада.
По дороге домой он сочинил «Элегию», в которой описал свои чувства – любовь к Ульрике и страстное сожаление о потере. Стихотворение великолепное, только ему недостает непосредственности, присущей ранним стихам, подобным крику души, столь же естественным, как пение птиц; «Элегия» написана в стихах словно по случайности. В ней неподдельное чувство, но поэт может говорить о нем достаточно спокойно и даже использует изысканные приемы.
Разница между ранними стихами и «Элегией» такова же, как между полевыми цветами, расцветающими по весне в предгорьях Альп, – лютиками, горечавкой, сон-травой – и пепельником и цикламенами, которые в нашем северном краю выращивают в теплицах.
Я нахожу очень трогательным эпиграф к стихотворению:
До Иены Гете добрался вполне оправившимся от переживаний, так что приступил к выполнению замысла – взять Эккермана к себе, и для того уговорил его переселиться в Веймар. Гете нарисовал ему заманчивую картину – как полезно для молодого человека вращаться в культурном и образованном обществе, где он сможет развиваться и совершенствовать свои поэтические дарования. Эккерман, ослепленный и польщенный, проглотил и наживку, и крючок заодно с грузилом и леской и две недели спустя последовал за Гете в Веймар. Гете засадил его за работу на целых девять лет. Несколько раз Эккерман порывался от него уйти, но Гете не отпускал. С характерным для него бессердечием он не давал бедняге развивать литературные способности. Они, видимо, были невелики, так что особого значения это не имело; в любом случае Эккерман все-таки достиг, хоть и не таким образом, как хотел, скромного бессмертия.
Эккерман часто обедал вместе с Гете – иногда вдвоем, иногда в компании. Гете всегда любил принимать гостей. Роль хозяйки исполняла Оттилия, жена его сына Августа. Она была женщиной веселой, и Гете ей симпатизировал. Он очень любил двух своих внуков. Эккерман записывал интересные мысли, которые Гете высказывал во время их совместных прогулок, и в те часы, когда они сидели в рабочем кабинете, и за столом, когда у Гете собирались известные люди. В одном случае Эккерман замечает, что беседа искрилась остроумием. Остается лишь пожалеть, что он не счел нужным записать ее всю, но серьезного молодого человека интересовали в основном изречения самого Гете. А поэт весьма любил морализировать – только успевай записывать.
Тем временем умирали друзья Гете. Умер Шиллер; с ним, по словам Гете, ушла половина его самого. Умерла и Фридерика Брион.
Во время поездки в Страсбург я заехал и в Зезенгейм – посмотреть, что осталось от дома, в котором жил священник со счастливым семейством, и от церкви, в которой он проповедовал. Местность изменилась, но не слишком. Все так же зеленели поля, по которым гуляли Гете и Фридерика. Я пошел на кладбище – решил отыскать ее могилу. Могилы я не нашел, зато на обратном пути увидел двенадцать могил летчиков, погибших на войне, – чистенькие, белые надгробия. На одиннадцати – имена и возраст погибших. Всем им было чуть за двадцать. А на двенадцатом – наверное, останки не смогли опознать – написали: «Британский летчик», и чуть ниже: «Имя знает Господь». Грустно.
