Махарши был среднего роста, с темной золотистой кожей, с коротко стриженными седыми волосами и бородой; сложения крепкого, но не полный. Одетый лишь в набедренную повязку, которую его биограф довольно неизящно именует гульфиком, он казался очень опрятным, чистым, почти ухоженным. Ходил он медленно, прихрамывая, и опирался на палку. Довольно большой рот с полными губами, розоватые белки глаз. Держался Махарши просто, но с достоинством. Живой, улыбчивый, вежливый – похож не на духовного учителя, а скорее на старого добродушного крестьянина. Он сердечно меня приветствовал и уселся на земляной пол рядом с ложем.
Несколько минут Махарши приветливо смотрел на меня, потом уставил внимательный взгляд в какую-то точку у меня за плечом. Тело его было совершенно неподвижно, только иногда он постукивал по полу ногой. Так прошло около четверти часа. Позже мне объяснили, что Махарши сосредоточился и возносил за меня молитвы. Затем он, если можно так выразиться, пришел в себя и опять стал на меня смотреть. Спросил, не хочу ли я о чем-нибудь поговорить или задать ему вопрос. Я сказал, что у меня нет сил; Махарши улыбнулся и ответил:
– Молчание – тоже разговор.
Он отвернулся чуть в сторону и продолжил медитировать, глядя мне за плечо. Все молчали. Прочие, бывшие в хижине, стояли в дверях, не отводя от него глаз. Прошло еще с четверть часа, и он поднялся, поклонился и улыбнулся на прощание. Опираясь на палку и прихрамывая, Махарши медленно вышел, а за ним и его ученики.
Помог ли мне отдых, или же медитация свами, но мне стало гораздо лучше. Немного погодя я смог дойти до павильона, где свами сидел днем и спал ночью. Это было длинное пустое помещение футов пятьдесят в длину и примерно двадцать пять в ширину с многочисленными окнами. Нависающая крыша почти не пропускала свет.
Свами сидел на тигриной шкуре, разостланной на невысоком помосте; перед ним стояла курильница. Время от времени к ней подходил кто-нибудь из учеников и зажигал благовонную палочку. Запах был приятный.
На полу, скрестив ноги, сидели ученики, жители ашрама и гости. Некоторые читали, другие медитировали. Вошли двое паломников-индусов; они поднесли учителю корзину фруктов и простерлись перед помостом. Свами легким кивком поблагодарил и жестом велел ученику унести корзину. Он ласково заговорил с паломниками, а потом опять же кивком отпустил их. Они снова простерлись перед ним, затем уселись среди других почитателей. Свами же вновь вернулся в блаженное состояние самадхи, то есть созерцания Бесконечности. Присутствующие, казалось, слегка затрепетали. Воцарилось напряженное и выразительное молчание. Возникло ощущение, что происходит нечто необычное, и хотелось затаить дыхание. Немного погодя я на цыпочках вышел из зала.
Мой обморок, как я узнал позже, породил самые фантастические слухи. Весть о нем разнеслась по всей Индии. Объясняли его трепетом, который я испытал от предстоящей встречи со святым. Еще говорили, что воздействие Махарши – даже до того как я его увидел – ненадолго погрузило меня в Бесконечность. Когда меня расспрашивали, я лишь улыбался и пожимал плечами. Признаться, я в тот день потерял сознание не в первый и не в последний раз. Доктора объясняют это возбудимостью солнечного сплетения: оно прижимает диафрагму к сердцу, – и порой такое состояние проходит не сразу. Мне становится нехорошо, но я уже знаю, что делать, – я зажимаю голову между коленями. Много лет назад, когда я проходил практику в больнице Святого Фомы и работал в амбулатории, именно к такому приему мы советовали прибегать нервным женщинам, когда они чувствовали приближение обморока. Мне самому это, правда, не помогает. На меня опускается тьма, и я ничего не чувствую, пока не приду в себя. В один прекрасный день я в себя не приду.
С тех пор индийцы приходят посмотреть на меня – человека, который благодаря особой милости Махарши погрузился в Бесконечность; так же соседи Германа Мелвилла приходили посмотреть на него – человека, побывавшего среди каннибалов. Я объясняю им, что это мое скверное свойство – всего лишь результат телесных особенностей и никаких последствий не имеет, вот только нервирует окружающих. Они недоверчиво качают головами. Откуда мне знать, спрашивают они, что я не погрузился в Бесконечность? Мне нечего ответить, я могу только сказать – но не говорю, боясь их обидеть, – что если я и погрузился в эту самую Бесконечность, то там совершенно пусто. Однако их предположение не так уж нелепо, как может показаться; согласно их вере, даже в глубоком бессознательном сне сознание бодрствует, и душа объединяется с бесконечной реальностью, которая есть Брахман (душа мира). К этому я еще вернусь.
