Ранние чеховские рассказы были по большей части юмористическими. Писал он их, по его же словам, легко, как птица поет, и всерьез не принимал. Отношение это изменилось только после первой поездки в Петербург, когда стало ясно, что в нем видят способного и многообещающего писателя. Он взялся совершенствовать мастерство. Однажды кто-то из приятелей увидел, как Чехов переписывает рассказ Толстого, и спросил, чем это он занят. «Правлю», – ответил Чехов. Приятеля поразила такая бесцеремонность по отношению к классику, но Чехов пояснил, что просто упражняется. Сам он полагал (и, думаю, совершенно верно), что так скорее изучит технику любимых писателей и выработает собственный стиль. Старания Чехова явно не пропали даром. В сочинении рассказов он поднялся до высочайшего мастерства. Его повесть «Мужики» написана не менее изящно, чем «Госпожа Бовари» Флобера. Чехов учился писать просто, ясно и выразительно и, как говорят, выработал совершенный стиль. Нам, читающим его в переводе, остается принять это на веру, поскольку даже самый лучший перевод не может полностью передать все оттенки, чувства, все особенности звучания оригинала.
Чехов много занимался техникой рассказа и говорил о ней весьма интересные вещи. В рассказе, считал он, не место лишнему. «Все, что не имеет прямого отношения к рассказу, все надо беспощадно выбрасывать. Если вы говорите в первой главе, что на стене висит ружье, во второй или третьей главе оно непременно должно выстрелить». Мысль вполне здравая, как и та, что описания природы должны быть краткими и по существу дела. Сам Чехов умел одним-двумя словами дать живую картину летней ночи, когда заливаются соловьи, или залитых холодным светом снежных равнин. Замечательный талант. Некоторые сомнения вызывает у меня его критика антропоморфизма. «Море смеялось, – пишет он в одном письме. – Вы, конечно, в восторге. А ведь это – дешевка, лубок… Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает… Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит, птички поют… Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное – простота».
Справедливо, конечно, однако мы с начала времен настолько привыкли персонифицировать природу, что с трудом избегаем таких приемов. Чехову и самому не всегда это удавалось. В повести «Дуэль» он пишет: «…выглянула одна звезда и робко заморгала своим одним глазом». И ничего предосудительного я тут не вижу, мне даже нравится. Своему брату Александру, тоже писавшему рассказы, но неудачные, Чехов говорил, что автору не следует описывать чувства, которых он сам не пережил. По-моему, это чересчур. Чтобы убедительно передать чувства убийцы, вовсе не обязательно самому убивать. В конце концов, у писателя есть воображение, и потом хороший писатель наделен даром сопереживания и может понять чувства своего героя. Решительнее всего Чехов требовал, чтобы автор вымарывал начало и конец рассказа. Сам он именно так и поступал, притом совершенно безжалостно; по словам друзей, рукопись у него следовало бы отбирать, а то он того и гляди ничего не оставит, кроме «герои были молоды, полюбили друг друга, женились и были несчастливы». Чехов же говорил, что в жизни так оно и случается.
Образцом для себя Чехов считал рассказы Мопассана. Не скажи он это сам, я бы ни за что так не подумал, ибо и цели, и методы у них совершенно разные. Мопассан старался придать своим рассказам драматизм и для этого, как я уже говорил, мог пожертвовать правдоподобием. Я склонен думать, что Чехов намеренно избегал всякого драматизма. Он описывал обычных людей, живущих обычной жизнью. «Люди не ездят на Северный полюс и не падают там с айсбергов, – писал он. – Они ездят на службу, бранятся с женами и едят щи». Можно справедливо возразить: люди как раз ездят на полюс и хоть не падают там с айсбергов, но переживают другие весьма опасные приключения, и ничто не мешает написать об этом хороший рассказ. Того, что человек ходит на службу и ест щи, для рассказа явно недостаточно; думаю, Чехов и сам так думал. Чтобы получился рассказ, человек должен подворовывать деньги из кассы либо брать взятки, бить или обманывать жену, и даже щи есть не просто так, а со смыслом. Щи могут символизировать семейный уют, а могут – тоску по загубленной жизни.
