Медицинская практика Чехова, пусть и нерегулярная, позволяла ему общаться с самыми разными людьми – крестьянами и рабочими, владельцами фабрик, купцами, мелкими и средними чиновниками, разорявшими народ, помещиками, впавшими в бедность из-за отмены крепостного права. С аристократами он, похоже, не сталкивался совсем; я знаю только один рассказ, где говорится о представительнице высшего общества – тяжелый рассказ под названием «Княгиня». С беспощадной прямотой Чехов говорит о никчемных бездельниках-помещиках, запустивших свои имения, о живущих впроголодь рабочих, которые трудятся по двенадцать часов в сутки, а их наниматели меж тем богатеют день ото дня, о грубых и жадных лавочниках. Он рассказывает о пьянстве, жестокости, невежестве и лености всеми обираемых крестьян, ютящихся в грязных, кишащих тараканами лачугах.
Чехов умел придать описываемым событиям удивительную достоверность. Все, что он говорит, воспринимаешь как слова надежного очевидца. Но конечно, Чехов не просто очевидец. Он наблюдает, выбирает, угадывает, комбинирует.
Котелянский писал: «В своей удивительной объективности, стоя выше частных горестей и радостей, он все знал и видел… Он мог быть добрым и щедрым не любя, ласковым и участливым – без привязанности, благодетелем – не рассчитывая на благодарность»[104].
Из-за этой чеховской невозмутимости многие писатели-современники приходили в ярость и подвергали его злобным нападкам. Обвиняли в явном безразличии к политическим и общественным проблемам. Интеллигенция ждала от литераторов решения социальных вопросов, Чехов же утверждал, что дело автора – передать факты, а читателя – решать, что с ними делать. Нельзя требовать от писателя решения конкретных проблем, на то есть специалисты; им и рассуждать на темы общества, о судьбах капитализма, о пьянстве. Вполне логично. Но поскольку этот вопрос нынче стал довольно часто обсуждаться в литературном мире, позволю себе процитировать кое-какие места из лекции, прочитанной мной перед Национальной книжной лигой.
Однажды я в очередной раз просматривал страницу одного из лучших английских еженедельников, посвященную современной литературе. Обозреватель начал статью о недавно вышедшей книге следующим образом: «Мистер такой-то не просто рассказчик». Слова «не просто» застряли у меня в горле, и дальше я не прочел, уподобившись Паоло и Франческе, хотя и по другой причине. Этот обозреватель и сам прекрасный романист, и, пусть мне не посчастливилось прочесть его книги, я не сомневаюсь, что они восхитительны. Однако, если судить по приведенной фразе, романисту, по его мнению, недостаточно быть романистом. Видимо, этот писатель, как и многие его коллеги, склонен думать, что в нашем непростом мире слишком легкомысленно сочинять романы, предназначенные исключительно для развлечения читателя. Такие книги пренебрежительно называют эскапистскими. Это словечко, как и слово «халтура», следует исключить из словаря критика. Любое искусство эскапизм – и симфонии Моцарта, и пейзажи Констебля. Разве сонеты Шекспира или оды Китса мы читаем не просто ради наслаждения? С какой стати от сочинителя романов требовать большего, чем от поэта, композитора, художника? Что ни говори, нет такого понятия, как «просто рассказ». Работая над произведением, писатель, порой лишь с целью сделать его интереснее, невольно раскрывает свои взгляды на жизнь. Когда Редьярд Киплинг в «Простых рассказах с гор» описывал колониальных чиновников, офицеров, играющих в поло, и их жен, он демонстрировал наивное восхищение молодого человека из небогатой семьи, ослепленного тем, что ему кажется блеском. Поразительно, но никто тогда не увидел в этих рассказах безжалостного приговора правящей верхушке. Их нельзя читать без чувства, что рано или поздно британцы неизбежно выпустят из рук Индию. Так и с Чеховым. Он старается быть объективным и лишь правдиво описывать жизнь, и все же, читая его рассказы, понимаешь: жестокость и невежество, моральное разложение, нищета и убожество бедных и беспечность богатых неизбежно приведут к кровавому бунту.
