Когда Гете прожил в Страсбурге несколько месяцев, приятель-студент пригласил его на два-три дня к своему хорошему знакомому, пастору Бриону, который с женой и двумя дочерьми проживал в двадцати милях от Страсбурга в Зезенгейме. Гете согласился; приняли их там хорошо. Одну из дочерей пастора звали Фридерика. Гете влюбился в нее с первого же взгляда. Она тоже – разве могла она устоять? Ей не доводилось встречать никого столь красивого, обаятельного, столь изящного. В Страсбурге лет десять как вошел в обиход новомодный танец вальс, полностью вытеснивший менуэт и гавот. Гете умел его танцевать и смог научить Фридерику, чем еще больше ее пленил. Ему же в девушке нравилось все: светлые волосы и голубые глаза, простое обращение, домовитость, крестьянское платье, которое так ей шло… Сорок лет спустя, когда Гете, диктуя мемуары, описывал этот роман, голос его дрожал.
Какое-то время влюбленные упивались счастьем. Гете посвятил Фридерике несколько стихотворений; многие из них утеряны, зато сохранившиеся дают полное представление о степени его страсти. Неизвестно, сколь далеко зашли их отношения. Утверждают, что мысль о женитьбе Гете даже не посещала. Возможно, это правда. Уже тогда в юноше было развито чувство сословных различий, очень характерное для него в зрелые годы. Он принадлежал к состоятельному и уважаемому семейству, и, конечно же, отец, от которого он полностью зависел, человек суровый и важный, никогда не позволил бы ему жениться на дочери бедного деревенского священника. Однако Иоганн был молод и влюблен. Мужчина, как известно, под влиянием страсти дает обещания, о которых склонен потом, когда страсть утихнет, забывать. И удивляется, если женщина принимает их всерьез и помнит. Гете, вероятно, говорил Фридерике слова, давшие ей основание думать, будто он намерен жениться.
В конце концов случай напомнил Гете, что Фридерика, несмотря на все ее очарование, – лишь простая деревенская девушка. У Брионов были в Страсбурге родственники, о которых Гете довольно снисходительно упоминает как о «почтенных семьях с хорошей репутацией»[79]. Фридерика и ее сестра Оливия приехали к ним погостить. Девушкам оказалось нелегко привыкнуть к городскому образу жизни. Они, словно служанки, ходили в крестьянских платьях, а их кузины, которые одевались по французской моде и, видимо, стеснялись бедных родственниц, ничем не пытались им помочь. Фридерика принимала неловкую ситуацию довольно спокойно, а вот Оливия была глубоко оскорблена. Визит получился крайне неудачный.
«Наконец они уехали, – писал Гете, – и у меня точно камень свалился с сердца, потому что мое состояние было среднее между состоянием Фридерики и Оливии; я не был так страстно взволнован, как последняя, но и не чувствовал себя так приятно, как первая».
История не слишком веселая, зато вполне поучительная. Если Гете и думал о женитьбе, этот случай показал ему: о браке не может быть и речи.
Он решил, что им следует расстаться. Подготовка к экзаменам стала удобным предлогом посещать Зезенгейм не так часто. Получив степень, Гете через три недели отправился домой. Однако он не устоял и поехал в последний раз повидаться с Фридерикой. Прощание вышло тяжелое. «Когда, сидя верхом, протянул ей на прощание руку, у нее слезы стояли в глазах, и у меня самого было очень тяжело на душе». Расставание, по словам Гете, едва не стоило ей жизни, а ему, по-видимому, не хватило смелости объявить, что расстаются они навсегда. Он отважился сказать это лишь в письме. Ответ Фридерики, пишет Гете, разорвал ему сердце. «Только теперь понял я, какую потерю она понесла, и не видел никакой возможности возместить или хотя бы смягчить эту потерю».
Довольно кисло он прибавляет, что если девушка в такой ситуации порвет с возлюбленным, то ее можно оправдать, мужчине же оправдания нет. «Я глубоко ранил прекраснейшее сердце, и вот наступила эпоха мрачного раскаяния, которая, при недостатке привычной, освежающей любви, была в высшей степени мучительна, даже невыносима. Но человек хочет жить; и потому я стал принимать искреннее участие в других…»
В молодости чужие страдания переносишь с изрядной стойкостью; Гете же повезло вдвойне: когда совесть твердила ему, что он заставил Фридерику страдать, он находил утешение в поэзии: «Я продолжал обычную поэтическую исповедь, чтобы путем этого самобичевания удостоиться внутреннего отпущения грехов. Обе Марии в «Геце фон Берлихингене» и в «Клавиго»[80] являются результатом таких покаянных размышлений».
