Так упорная, целенаправленная работа дала свои плоды, и Клинов не столько был рад премиям и почету, сколько результату, который был нагляден, и он им гордился.
Приближалось время очередных перевыборов краевых и областных судов. Оставалось всего несколько месяцев. У Кузнецова состоялось еще несколько резких стычек с Кафтановой, и она с Мамашиным все же допекла своими «сигналами» отдел кадров Министерства юстиции, который, опасаясь, как бы действительно краевой суд не разбежался после выборов, направил в суд работника с проверкой. Но никаких серьезных претензий к Кузнецову проверяющий предъявить не смог, он только заставил его повесить доску о времени приема посетителей руководством суда. Кузнецов, конечно, повесил ее, но не ту, которая была раньше. На новой доске было указано, что прием посетителей председатель и заместители председателя ведут ежедневно. Часы приема согласовываются гражданами с секретарем суда.
Все в аппарате крайсуда догадывались, что на новый срок Кузнецов не представит к избранию в должности заместителей ни Кафтанову, ни Мамашина. Так оно и произошло. За четыре месяца до дня перевыборов он пригласил к себе в кабинет Кафтанову и Мамашина, посадил их за приставной стол, положил перед каждым из них по листку бумаги и ручки и предложил написать заявление, что они согласны быть избранными на очередной срок в должности членов суда. А на словах им сказал, что они оба доказали свою профессиональную непригодность к работе в должности заместителей. При этих словах Кафтанова выскочила из-за стола как ужаленная, бросив на ходу: «Я уйду, но вместе со мной уйдет половина краевого суда, тогда посмотрим, что Вы запоете!».
Через пятнадцать минут Кузнецову позвонил Мезенцев и пригласил его немедленно прийти в крайком. Он все хорошо понимал, но, вызывая Кузнецова к себе в отдел, страховал себя перед секретарями крайкома. Ситуация действительно необычная. В прошлом удерживали членов край-суда и народных судей от увольнения только под страхом получить партийное взыскание. Если партийное взыскание все же кому-то будет объявлено, то работа в суде такому судье, считай, заказана. А тут срок заканчивается, и каждый волен остаться на новый срок или попытать счастье найти место судьи в области, где климат потеплее.
— Что будем делать? — спросил Мезенцев Кузнецова.
— Отпустим всех, кто не захочет у нас работать.
— Ты с ума сошел. Это же тебе не средняя полоса, а север. Разбегутся все, — сказал Мезенцев.
— Нет, — заверил Кузнецов, — уйдет не более четырех человек: два заместителя и две приближенных к ним дамы — Чечерова и моя однофамилица Кузнецова, и то они уйдут, если мы дадим им приличные характеристики и ничего при этом не добавим доверительно при телефонном разговоре.
— Ну ты, брат, и самонадеян, прямо позавидуешь, — усмехнулся Мезенцев. — А замена у тебя есть? — поинтересовался он.
— На заместителей замена есть, это Александр Александрович Ямов и Анна Александровна Хромова. Вы их знаете и, я думаю, возражать не будете, остальных возьмем из числа народных судей, а на их место пригласим перспективных молодых специалистов. Для этого мне надо снова слетать в Свердловск. Министр разрешил нам брать хоть 10 человек. Вот мы и воспользуемся этим правом, увезем к себе весь цвет из числа выпускников этого института.
Секретари крайкома с этой позицией Мезенцева и Кузнецова согласились. Руководство крайсуда обновилось, и с тех пор многие годы суд работал спокойно, без жалоб и конфликтов.
В конце пятидесятых годов секретарь одного из обкомов партии написал на имя Н.С. Хрущева записку, в которой утверждал, что в исправительно-трудовых учреждениях страны и тюрьмах содержится много лиц, необоснованно осужденных к длительным срокам лишения свободы.
Записка была рассмотрена Президиумом Верховного Совета РСФСР, который поручил местным органам власти тех территорий, где имелись исправительно-трудовые учреждения, создать специальные комиссии, наделив их правом пересмотра дел в отношении лиц, отбывающих наказание за совершение преступлений, не представляющих большой опасности для общества.
Кузнецов в то время работал еще в Сибирском областном суде, и по рекомендации председателя этого суда он был назначен председателем одной из 12 комиссий, пересматривавших дела в лагерных пунктах Сиблага. За шесть месяцев работы комиссия пересмотрела тысячи дел и не внесла изменений лишь в треть приговоров, по остальным же снизила осужденным меру наказания, иногда до пределов отбытого.
Беседы с тысячами заключенных и изучение их личных дел позволили Кузнецову утвердиться во мнении, что чрезмерно суровая мера наказания зачастую не достигает цели — перевоспитания и исправления осужденного. У таких людей длительный срок наказания создает ощущение бесперспективности дальнейшей жизни, они легче поддаются влиянию рецидивистов, внушающих им, что от работы и кони дохнут, советующих не выкладываться на работе, а лучше переходить к ним в услужение, т. е. быть «шестерками» на языке лагерного жаргона.
