— Хотелось бы его услышать, но увы, я тут бессилен. Подозреваю, он просто не хочет отвечать. Кто знает этих летящих. Но то, чего я жду, случится обязательно. И тогда каждая секунда промедления будет стоить нам миллионов жизней.
И тут уже не сдержался Ма Шэньбин:
— Одна жизнь не важна. Вы мыслите только миллионами.
Но Ромул уже снова замкнулся, возвращая на место свою стандартную ухмылку в тридцать два зуба.
— Вы всё-таки были там, а ведь я вам не советовал этого делать.
Ма Шэньбин в ответ едва не скрипнул зубами от злости.
— Можете оставить ваши советы при себе.
Но тут внезапно понял, что он злится не на Ромула и его Корпорацию. Он злится на самого себя, на собственную слабость.
— С другой стороны, если бы не эта безымянная урна в нише колумбария, меня бы не было на свете.
— Вы это так воспринимаете?
В голосе Ромула звучал вполне искренний интерес.
— А как иначе я должен воспринимать своё существование? Вы понимаете, насколько… неполноценным я себя порой ощущаю? — генерал-партнёр почувствовал, каким жалким он сейчас выглядит и поспешил заткнуться.
Но Ромул даже не попытался воспользоваться слабостью оппонента. Его голос продолжал быть заинтересованным, даже обычная ухмылка вежливо подугасла.
— Если вы о том, что вы не ощущаете голод, то не беспокойтесь, почти пятая часть человечества даже в Чёрный Четверг ровным счётом ничего не почувствовала. Дело тут не в вашем, хм, происхождении. Я не думаю, что оригинальный Ма Шэньбин, будь он жив, оказался бы способен ощутить голод. В этом вы очень похожи.
— В чём, в бесчувственности? В неспособности ощутить обычные радости, да хоть бы и горести жизни?
Ромул нахмурился.
—Вас бы сейчас очень немногие поняли. Генерал-партнёр, вотированный в Высший совет «Янгуаи Цзитуань», жалующийся на собственную бесчувственность. Поймите простую вещь, ваш прототип заслужил ту урну в той же степени, в какой и вы сами. В конце концов, вы вольны поступить так же, как и он, вы не марионетка.
— А вы?
— Марионетка ли я?
— Вы — заслужили? — с нажимом уточнил Ма Шэньбин.
Ромул в ответ чопорно поджал губы.
— Мне в этом году исполнилось сто девяносто два года, я самый старый человек на этой проклятой планете. И вы спрашиваете, заслужил ли я смерть?
Его глаза впервые за весь их разговор уставились куда-то в пространство.
— Я бы дорого дал за то, чтобы мне нечего было ждать. И поверьте мне, желающих со мною поквитаться достаточно, чтобы мне обеспечить миллион таких урн с прахом. Скажите лучше, что вы почувствовали, генерал-партнёр, стоя у той безымянной таблички?
Вопрос поставил Ма Шэньбина в тупик. Что может чувствовать человек, который только что узнал, что умер и похоронен. Страх? Отвращение? Оторопь? Гнев?
Гнев, пожалуй, но и всё остальное вместе тоже.
— Я внезапно ощутил, что это я там лежу. Я настоящий.
Ромул в ответ резко дёрнул рукой.
— Не в этом дело. Вы ничуть не менее «настоящий», генерал-партнёр. И вы ничем не хуже или, я не знаю, ущербнее того, кто кто в урне.
— Тогда зачем мы тут разговариваем? Вы же знаете меня, я ни за что и никогда больше не стану агентом Корпорации.
— Которой больше не существует.
— Тем более.
Наступила неловкая пауза. Ма Шэньбин поёжился, поплотнее укутываясь в парку. Ромул молчал, явно о чём-то раздумывая.
— Я вот что хотел вам сказать, генерал-партнёр. Да, я по-прежнему чего-то жду. Возможно, чего-то, что уже никогда не случится, чего-то, чьё время ушло. Но некая тень надежды ещё остаётся.
— Надежды на что?
— На то, что мы с вами ещё встретимся на этом самом месте, и над нашими головами будет сиять ослепительная радуга, и тогда вы поймёте, наконец, ради чего всё это было. И ваша могила, и Чёрный Четверг.
С этими словами проекция Ромула растворилась в воздухе, как дым.
Давно я тут не был. Пожалуй, так же давно, как снова заделался слинкером. Или персекьютором, если пользоваться корпоративным новоязом. Как ни называй, человек моей профессии не спешит возвращаться на места былой славы, поскольку твёрдо знает, что ждут его там исключительно чёрные тени прошлого, от которых головняка много — а денег чуть или того меньше.
Хороший клиент — новый клиент. Хорошее место — такое, где тебя никто не знает.
Простая работа — пришёл, разнюхал, ушёл. Но иногда случаются такие обстоятельства, что хочешь не хочешь, а соглашаешься.
Вернуться. Снова вдохнуть полной грудью прогорклый воздух Мегаполиса. Снова поднять лицо к небу и удивиться тому, что видишь. Точнее не видишь.
