– Нетта, а откуда это белокурое чудо вообще высралось так внезапно?
Вирп давно уже научилась понимать мои формулировки.
– Не так уж внезапно, – материализовала себе очки и гроссбух. Очки ей очень идут, и она этим пользуется. – Двадцать шесть лет, высшее педагогическое, психология и социология детских коллективов, входит в комиссию горобраза, заместитель начальника муниципального управления по образованию.
– Слушай, солнце моё, – озадачился я, – а почему я его до сих пор не видел? Если он зам того жабосвина, который у нас рулит образованием, то я должен был с ним пересечься раз сто. На совещаниях, мероприятиях, проверках… Но я вообще не помню, чтобы у Пергищенки был зам. Секретарша у него есть, и готов поспорить, он её пялит. Она такая, ебабельная. Но заместитель? На кой хер ему заместитель, если у него должность – щёки надувать? С этим он и сам справляется. Остальное давно в кобальте всё…
Современная система вирт-образования, которую некоторые проклинают, а некоторые превозносят, имеет одно неоспоримое преимущество – большую часть чиновников разогнали к чёртовой матери, отчего качество преподавания резко возросло. Когда нет ограничения по численности класса, хоть всю страну на урок собирай, то можно позволить держать для этого лучших лекторов. А домашние задания, проверки успеваемости и прочую лабуду отдали кобольду, у него голова электрическая. У нас в Макаре из живого преподавания осталась только физкультура (я) и рисование (Мила, два часа в неделю, для желающих). Мне вменялось в обязанность реагировать, если кто-то не справлялся с программой или откровенно динамил учёбу, но в остальном Кобольд рулил сам и рулил отлично. По сравнению с тем, как учили меня – праздник каждый день. По крайней мере, никто не ведёт уроки с бодуна, а то и опохмелившись на перемене.
– Не знаю, – признала мою правоту Нетта, – действительно странно, что вы с ним умудрились никак не пересечься.
– Мне про него никто даже не рассказывал, хотя про такую личность непременно должны сплетничать. Забавненько…
Ладно, кто там у нас первый? Артур? Зови.
– Тондоныч? Звали?
Ещё один упёртый. Весь в наскальной живописи и не убирает. Не потому, что меня не уважает, а потому что позиция. Я могу только догадываться, что означают картинки на руках, плечах и груди Артура. Догадки меня не радуют, уж больно мрачный арт он выбрал.
– Заходи, есть разговор…
***
Через пару часов я поговорил со всеми, с кем хотел, и был уже близок к суициду сам. Не знаю, что хуже – откровенные истерики или мрачное окукливание внутри покрытого пассивно-агрессивной инфографикой тела. Подростки теперь реагируют на стресс как хамелеоны – шкуркой. Покрываются сарказмом, отрицанием, гневом и отторжением, выраженными в графической форме. Я-то всю жизнь обходился двумя-тремя выражениями лица…
Теперь ушибки.
– Рита?
– Заходите, Тондоныч. Знаете, какое-то напряжение вокруг вас. Что-то происходит, да?
– Попроисходит и пройдёт. Ты-то как?
– За меня не бойтесь. Что бы с вами ни случилось, мне не станет хуже. Буду так же, шаг за шагом, возвращать себя себе.
– Это очень правильно Рит.
– Я очень хочу вернуться. И я справлюсь. Но лучше бы с вами, чем без вас. У вас руки хорошие. Погладите?
– Конечно, Рит.
Лучше бы у меня была хорошая голова.
***
Сложный момент дня – капсула. Сегодня Борис. В вирте он, как ни странно, менее агрессивен.
– О, Барон Суббота! Повелитель зомби!
Это я. Ведь если все мёртвые, то я, значит, их главный. Это обязывает.
– И каково тебе быть единственным выжившим?
– Было бы прекрасно. Если бы не вы.
– Я?
– Все. Отвратительно самодовольные покойники, которые делают вид, что живы.
– А что мы должны делать, по-твоему?
– Исчезнуть. Разложиться. Закопаться в свои могилы.
– А ты бы остался совсем один. Не заскучал бы?
– Ни за что! Только и мечтаю!
– Послушай, ну, допустим, ты прав. Мы все мёртвые, сами этого не понимаем…
– Понимаете, – решительно возражает Борис. – Просто боитесь себе признаться.
В вирте он живёт в лесной избушке. Что внутри – не знаю. Не приглашает. Беседуем на крылечке. Без Нетты, она его отчего-то злит.
– А от чего мы все умерли?
– Убили друг друга, конечно. Вы же всегда хотели всех убить. Наконец справились, поздравляю. Как же я вас, кровожадных тварей, ненавижу!
– Да уж, понимаю. А как мы друг друга убили? Задушили? Отравили? Ногами запинали? – зачем-то пытаюсь понять его логику.
– А я знаю? У вас много способов было, чтобы раз – и никого.
– То есть, ты этого не видел?
– Нет. Хотя не отказался бы посмотреть…
– Ты, похоже, тоже весьма кровожаден…
– Не смей так говорить! Мы не такие! Мы лучше вас! Мы не жестоки к своим!
– А кто у тебя свои?
– Никто. Ты не поймёшь, – надулся, закрылся.
На сегодня всё. Борисом должен заниматься кто-то поумнее меня. Может, Настя однажды доучится.
Вышел из леса на берег моря, где ждёт Нетта.
– И что ты будешь делать, когда тебя снимут? – спросила она.
– Давай не будем об этом сейчас. Я хочу сидеть, смотреть на море и на тебя, красивую. Не надо портить момент. Говна я сегодня ещё нахлебаюсь.
