– Мне кажется, отец бы хотел такого сына, как ты.
Алиса хотела что-то ответить, но Мика поднял голову и сказал невпопад:
– А ты можешь снова засмеяться? Хочу услышать твой смех.
Алиса почувствовала, как краснеют уши, как неловкость заполняет ее до краев и опасно колышется, грозясь перелиться через край. Она попыталась неловко отшутиться:
– Очень романтично.
И услышала в ответ короткий высокий хохоток.
– О нет. Нет, нет, нет. Ничего романтичного. Твой смех – это самое неромантичное, что я вообще могу себе представить. Это как будто есть дверь, которую давно никто не открывал, и за ней – темная комната, в которой не горит ни одна лампочка и не рассмотреть ни единого предмета, и у этой двери скрипят несмазанные петли. Я хочу услышать еще.
Алиса хохотнула в ответ. Вышло хрипло, как вороний грай.
– Да, – Мика кивнул. – Вот так. Сделай еще.
Она потянулась к нему обеими руками, ладонями вверх.
– А ты тоже комната, Мика. Знаешь, какая? Ты такая комната с рождественской елкой, в которую до праздника нельзя ни зайти, ни даже подсмотреть. Комната, где ждут подарки и конфеты, и нужно только дождаться своего времени, а до этого – ходить на цыпочках, чтобы не спугнуть. Ты комната, мимо которой даже ходишь с дрожью, потому что за дверью много воздуха, и света, и она пахнет мандаринами, и шоколадом, и хвоей, и там просторно, и тихо, и, когда зайдешь, шаги звенят, и…
Перестало хватать воздуха. Алиса обхватила себя руками за плечи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Очередной вдох застрял в горле. Как она ни силилась, не получалось протолкнуть воздух. А потом Мика коснулся ее ладоней и Алиса с сиплым хрипом втянула спертый воздух, выжженный пьяным водочным дыханием двоих людей. Но водки Алиса не чувствовала. Чувствовала дух конфет своего детства: «Ласточка», «Ромашка», липкая сладкая помадка внутри и шоколадная корочка снаружи.
– Ты – вот такая комната.
Ладоням стало тепло. Мика накрыл их своими.
– Ой, заткнись и пей, – огрызнулась Алиса, хотя он ничего не сказал, резко отвела руки и схватила кружку.
– Послушай. – Мика осекся, как школьник, который смущается поговорить с девочкой из параллельного класса о слове на букву «л». – Послушай, ты в меня…
– Господи, нет, конечно. Дурак.
Нет. С ней все было не так, как обычно бывает, когда кто-то в кого-то это самое, на букву «л». Дело не в этом. Дело в том, что когда Алиса смотрела на плавные движения в линии танца, на то, как Мика держал спину, как в паузе запрокидывал голову, чтобы жадно отпить воды из бутылки, как изящно затягивался сигаретой и выдыхал сизый дым на террасе школы, ей казалось, что она смотрит в лицо другому миру, в который она перестала верить. За почти двадцать лет в профессии этот мир вытерся как глянцевая картинка в старом журнале. С каждым возвращением с нового задания Алиса не верила в него все больше. Это не настоящий мир. Какой-то картонный, слабенький, того и глади расквасится от ветра или дождя. Сейчас он показывался ей краешком, словно месяц из-за ночных туч, и смотрел с немым вопросом: ты правда думала, что тебе это больше не нужно?
Правда была в том, что живой, настоящей и нужной она могла чувствовать себя только в другом мире. Уродливом. Поломанном. Израненном. Таком же, как она сама.
В Белграде Алису мучали кошмары. Она просыпалась по ночам в испарине, хватала ртом воздух и шла к окну. За ним сквозь восковую листву светил рыжий фонарь, совсем как в квартире госпожи Марии. Темное небо тянулось до горизонта, за которым все молчало до первого солнечного луча и птичьего гомона. Тогда, сидя на подоконнике и жадно глотая воду, налитую в стакан из-под крана, Алиса чувствовала то же, что и сейчас, сидя над теплой водкой в пыльном офисе мертвой корпорации и глядя на Мику: неожиданную стыдную нежность к этому забытому миру и благодарность за то, что позволил снова коснуться хоть кончиком пальца. После того, как она от него отказалась, на большее и надеяться не стоило.
Она просто хотела с ним потанцевать. Хотела снова почувствовать, как этот хрупкий, но такой красивый мир принимает ее в объятие и бережно ведет по паркету. На большее тоже не стоило надеяться. Но когда по улицам города пошли протестные толпы, а за ними – танки, надежда запрядала ушами, как гончая в предвкушении долгой сладкой пробежки по бесконечному полю. Нельзя было стать частью мира Мики. Зато теперь у него не было выбора, кроме как стать частью ее мира. В этом мире Алиса поклялась бы хранить его, как самое драгоценное, что дороже жизни, потому что есть вещи, без которых за жизнь и гроша-то ломаного давать не хочется.
– Алиса?
– Мм?
– Мне очень жаль твои кроссовки. Они были хорошие.
– Не знаю. Наверное. Я их только купила. Не успела еще попробовать.
– Красивые.
– Да ты же даже не видел, только мешок.
– А это неважно.
– У нас ведь должен был быть урок.
Алиса слишком рьяно кивнула. Перед глазами поплыло.
– Музыки нет, но если хочешь, мы могли бы…
– Стой. Подожди. Тихо.
Мика вскинул голову и посмотрел на Алису с недоумением.
– Ты слышишь?
