Наверное, бог все-таки есть и он пожалел Алису. Повернул время вспять. На этот раз она сделает все по-другому.
Когда Алиса почувствовала, что кто-то склонился над ней, то вцепилась в плечи и на самом деле задергалась, затрепыхалась. Нужно было во что бы то ни стало столкнуть его с себя. Закрыть собой, а не наоборот. Защитить. Почему он сопротивляется? Почему не дает этого сделать?
– Алиса, – донеслось словно издалека. – Алиса?
– А-а… – отозвалась она, с трудом ворочая распухшим сухим языком.
Снова вцепилась, снова толкнула в сторону.
Голос что-то говорил ей. Уговаривал. Увещевал. Ругался. Кажется, даже плакал. Алиса все толкалась и толкалась, чувствуя, что на этот раз все действительно так, как она себе рассказывала все эти годы. Что у нее не остается сил. Что она ни за что его не сдвинет, не успеет, что вот сейчас снова прилетит осколок, снова брызнет липким.
«Пожалуйста, – попросила она в никуда. – Пожалуйста. Пожалуйста».
Темнота брала свое. Мячик на резинке снова отлетел.
– Не уходи, – позвал голос. – Не уходи. Не смей меня бросать! Не смей бросать меня здесь одного!
Алиса почувствовала, как слабеют пальцы. Разжимается хватка. Попыталась вдохнуть нечистый воздух. Снова зашевелила языком и сухими губами.
– Прости меня, – хрипло прошептала она. – Прости.
Кольцо сорвалось с пальцев. Рука выпустила резинку и теперь ничто не могло заставить мячик вернуться, ничто не позвало бы его обратно и не встретило теплом человеческого тела.
Первым, что Алиса услышала, была музыка. Приглушенная, словно сквозь толщу воды, когда окунаешься с головой в теплую ванну и слушаешь ватные звуки из внешнего мира. Звучал контрабас, скрипка и клавиши. Мелодия вилась затейливой веревочкой. Может быть, если бы это была другая музыка, Алиса не стала бы за него цепляться и потонула обратно в темноту без звуков, образов и воспоминаний. Но на эту мелодию она собралась с силами и попыталась приоткрыть глаза.
Веки были тяжелые и неповоротливые, как мешки с песком. Лоб свело от напряжения, когда Алиса приоткрыла глаза на крошечную щелку. Реальность плыла и не желала входить в фокус. Алиса прищурилась.
Мир, в котором она очнулась, заливало белым от сияющих стен. Вдоль них стояли раскладные походные койки с высокими металлическими спинками, хорошо знакомые Алисе по прошлой жизни. На койках лежали тощие казенные матрасы, скатанные в крепкие рулоны. На одной матрас был раскатан и покрыт поверх серым одеялом. У спинки кровати стоял Мика. Одной рукой он кончиками пальцев касался металлической перекладины, как балетного станка, вторую держал в воздухе, обнимая невидимую партнершу. Ноги в такт музыке крутили энроске, ступни скользили по полу. В движениях Мики не было привычной свободы и почти что хвастливой грации. Слишком напряжена спина, слишком часто руки касались перекладины, слишком сосредоточено лицо, как будто Мика удивлялся тому, что его тело так умеет. Алиса все равно залюбовалась неуверенными движениями. Мика напоминал когда-то нарядную, а теперь потертую елочную игрушку с блестками, которая крутилась на ниточке и отбрасывала мелкие блики. Как после огня и копоти, канализации и подземелий, цыганских мусорных фавел и разоренных улиц в мире все еще могло существовать что-то настолько изящное?
Музыка закончилась. Мика перегнулся через спинку и взял с кровати телефон. Тыкнул в экран, выключил плеер. Значит, здесь есть электричество. И зарядные устройства.
«Да лагерь же», – Алиса запоздало поняла очевидное.
Она попыталась что-то сказать, но из горла вышел только надсадный хрип. Мика услышал. Обернулся.
– Боже.
Алиса пошутила бы, что можно просто по имени, но слова нещадно царапали глотку.
– Тихо, тихо, молчи. Доктор сказал, тебе пока нельзя. Слизистые обожжены.
