Вечером Гапал, Корявый, Глеб и мелкие нарядились в вывернутые тулупы и дедовские драные кожушки, добытые с высот сенников и чердаков, намазали морды сажей и украденной у сестер помадой, нахлобучили на головы рваные шапки и, насунув на шест жестяную банку с хвостами из разноцветной ветоши, пошли по селу с мешком. Лиза услышала движение издалека. Степка, Макс и Чубайс долбили в бабкины печные заслоны кочергами и играли на кастрюлях. Они прошли мимо страшно веселой компанией и повалили к кордону, где, видимо, им всем налил лесник, и колядующие зависли там.
Обратным путем зашли в хату Дроныча, захватив Михана, которому вообще не надо было гримироваться, пошли к Рядых, и третьим адресом по улице значился дом москвичей.
– У них там злая телка в гостях, – сказал Степка, поминая Ленусь.
– Насрать! – крикнул Гапал, и ребята подвалили к хате.
Снегу было, как говорил Глеб,
– Кого там принесло… – бухтел он, стесняясь Ленусь, которая ненавидела все эти пьяные обряды и традиции.
Открыв калитку, он отпрянул. Щедровщики-колядовщики ватагой ввалились во двор. Степка сразу побежал к порожку и сел на нем в виде курицы, напевая пискливым голоском:
В это время толпа с жестяным Вифлеемом плясала на дворе вокруг невеселого Григорьича. Лиза выскочила в длинной шерстяной юбке, в шубке и валенках и, споткнувшись о Степку, упала на него и засмеялась.
Гапал, увидав ее, подскочил и задрал ей юбку, Лиза отпрыгнула и бросила в толпу колядующих монетками и конфетами.
– Пийшлы с нами! – крикнул Корявый. – Иди, наряжайся!
В темноте было не видно, кто есть кто. Глеб себя не обнаруживал, держась за шест, словно тот не давал ему упасть. Лиза ворвалась в дом с визгом.
– Мама, я пойду поколядую!
Нина Васильевна хотела что-то сказать, но дверь распахнулась, и Степка петухом вбежал в хату.
– Щедрый вечер! Добрый вечер! – заверещал он и стал кувыркаться в своем разодранном кожушке через голову.
Ленусь и Мишуня замерли на пороге своей комнаты. Они думали, что их пришли убивать. Лиза тем временем, под топот, грохот заслонов и кастрюлек, визга и криков Гапала и Корявого, вывернула старую шубу, навязала на голову платок и, дождавшись, когда прекратится представление Степки и Макса и они уйдут из хаты с мандаринами и конфетами, снова обратилась к матери:
– Ну что, никто меня не узнает?
– Никто, – грустно вздохнула Нина Васильевна. – Только аккуратно и никуда в сторону. Ясно?
– Ясно!
Лиза выбежала следом за колядующими и поволоклась в валенках по мягкой земле.
Глеб шел впереди и нес свой жестяной Вифлеем. Остальные растянулись по улице. Дойдя до хаты Отченаша, они получили от Максимыча бутылку самогона, а от Самуиловны кружку домашнего вина, которое сразу же отдали Лизе, как единственной девчонке. У Мешковых им отсыпали крышеников* и семечек, Белопольские дали моченых яблок, и все время Лиза была на улице. Колядовать и заходить на порог можно было только мальчикам, таким мелким, как Степка, а так как Степка был один, то остальные бесились во дворах, если пускали. Лиза тащилась за ними по хатам, играла с мелкими, отнимая у них мешок, пела за Степкой щедровки и убегала от собак.
Все это время Глеб, намазанный сажей и Маринкиными красками, наблюдал за ней. Его как будто не было здесь. В толпе он не мог заговорить с ней, но глаз не спускал, а все ждал момента. У него все дрожало внутри, когда наряженная и чумазая, растрепанная Лиза кругами бегала за мелкими мимо.
– Що, щедривцы? А ну, пошли отсюда!
И дядька Пес спустил на них собаку. Пока бежали по липкой пахоте, Лиза потеряла галоши от валенок. У деда Тесленко, который не дал ничего, оторвали кусок палисадника и переставили его деду Савельичу, перегородив калитку. В колодец у Купочки бросили ведро, а возле Пухова дома натянули веревку под воротами и понарисовали на них угольками нецензурных выражений. Борману побили окошки летней кухни – тот ничего не дал. Когда ломились к Никанорше, та вышла с яблоками.
– О, и девка с вами! – разглядев в темноте Лизу, сказала бабка. – Ты чья же?!
– Это из Москвы, ты ее не знаешь! – крикнул Гапал.
– Виткиля? – опешила бабка.
– Из Москвы! Из Кремля! – гаркнул Гапал.
– А идите вы у сраку! Из Москвы! Иде мы, иде ваша Москва! – и обиженно ушла.
Ребята еще покружились по селу, на БАМе, у льдистых от падающей воды камней, поделили с руганью и ревом гостинцы и потащились домой, выпивая на обочине дороги.
