Лизе было так хорошо, словно не было этих месяцев между сентябрем и январем. Она отхлебнула самогона и, осмелев еще больше, принялась подкалывать ребят. Махала юбкой, кружилась, пела какие-то матерные песни про доху и жучка, из того, что помнила еще с детства, и все валялись с нее пьяной…
Все, кроме Глеба, прижимающего шест к бедру. Помимо шеста, там еще висел и Тёма. И Тёма жег ему бочину.
«Сейчас, сейчас, – думал Глеб, – они все разойдутся, и мы поговорим».
Колядующие пошли по домам среди ночи. Подняв всех собак и переполошив хозяев, но счастливые и довольные, мелкие волокли мешок с «дарами», и Лиза шла, пританцовывая от самогона.
Гапал повернул на набережную к сестре, Корявый с Чубайсом пошли домой. Мелкие свалили в клуб, чтобы в кинобудке незаметно курнуть дури и наесться гостинцев. И по мере того как толпа теряла своих участников, Лиза мрачнела, и вместе с тем какое-то торжество поднималось в ее душе.
Глеб с мешком и шестом шел домой один. За ним, отставая шагов на десять, шла Лиза. Она шла, бросив руки, загребая промокшими валенками, и слезы отчего-то текли по ее улыбающемуся лицу. Не дойдя до Белопольских, у пустошки, Глеб тормознул и рывком воткнул шест в мягкую, раскисшую от оттепели землю.
Лиза остановилась.
Глеб стащил с плеча мешок и рукавом тулупа вытер вымазанное лицо. Наконец он осмелился взглянуть на Лизу. Темнота все равно не скрывала ее волнения: слезы блистали и через темноту.
Глеб сделал ей навстречу шаг. Она отступила. Он невольно положил руку на рукоять штык-ножа.
– Ну… и что мы будем делать? – спросил он глухо, не отводя немигающего взгляда.
Взгляд был страшен.
Лиза, замерев и содрогаясь, стояла на дороге.
– Скажи… Скажи мне честно… – повторил Глеб. – Чтоб я не мучился больше.
Лиза не могла ничего сказать. Она, судорожно трясясь, едва стояла на ногах. Глеб повернулся и побрел к кордону. Лиза пошагала за ним, еле таща валенки.
Дома свет горел только в городней комнате. Оттуда доносились слишком протяжные речи выпившей Ленуси, вычитывающей родителей.
Пройдя, как тени, мимо окон домов, мимо раскрашенных в разные цвета заборов, мимо Лельки и Дроныча, «дома свиданий» и дома лесника Клоуна, они остановились в потрескивающем от вчерашнего дождя лесу.
Как давно было то время, когда они бегали тут, еще другие – близкие и родные, и им казалось, что ничто не сможет разделить их. Глеб от какого-то изнеможения души подошел, опустился на колени и обхватил Лизины ноги, прижимаясь к ее животу. На ней была шубейка, юбка и материна кофта, но сквозь это все она слышала, как Глеба колотит озноб.
– Кузнечик… не надо, не надо, отпусти, все закончилось. У нас все закончилось.
– Вот я встал на колени. Если в этом была твоя цель, что я, мужчина, стою на коленях перед тобой… А могу ведь в один миг тебя сейчас убить. У меня и Тёма с собой. Одним ударом. И тебя, и меня. Тебе не страшно? Или ты меня сюда привела, чтобы я тут умер сам? Зачем мне такая жизнь?
– Ты не умрешь, Кузнечик. Ты переживешь и это, – прошептала Лиза, трогая его мокрое от слез лицо. – Ты сам этого хотел. Когда поцеловал меня возле Карамета, помнишь? Ты был пьян, а я помню это. Ты сам решил это начать. И начал, и продолжил. И теперь продолжаешь как агонию. Ты же сам убиваешь быстро. Ты говорил. Тогда зачем это долгое и бесполезное дыхание… Общее. Оно сбилось у нас. Оно ушло.
– Куда делись твои волосы, зачем ты их отрезала? – спросил Глеб горестно, поднимая на Лизу блестящие глаза. – Как тебя теперь узнает и лес, и река, и песок… Ты чужая. И голос твой другой.
Глеб опустил руки, и Лиза тоже опустилась к нему, пытаясь в кромешной темноте понять, что сейчас с ним.
Он зажег спичку. Их перепачканные лица осветились маленьким огнем и ожили.
– Отец сказал, что ты вешался и тебя… вынули из петли. Кто вынул? – спросила Лиза странным голосом.
– Я оборвался, а Маринка… оказалась рядом.
Спичка погасла, Глеб зажег другую. Лиза, еще раз сдвинув брови и дрожа, посмотрела на него с болью.
– Я не хотел без тебя жить, но раз меня вытащили… – чуть слышно сказал Глеб.
Они снова оказались в темноте.
– Живи без меня, Глеб, – сказала Лиза и обняла его.
Он понимал, что уже больше никогда не сможет ее обнять. Это была единственная и последняя возможность.
Ему хотелось окаменеть от своей слабости и стыда. Точно камень, брошенный в ручей, он останется в этом ручье навсегда, и его заест песок, но он не сможет изменить русло и повернуть воду вспять.
От этой слабости Глеб не мог говорить и только принимал тепло Лизы. Возможно, последнее тепло, данное ему судьбой и сжалившимся над ним Богом, так странно обронившим эту милость…
Сколько они так простояли на коленях, – может быть, полчаса, может быть, меньше, – они не поняли. Отходя от хмеля, Лиза и Глеб, не касаясь друг друга, вышли на дорогу и возвращались на расстоянии.
Он махнул ей рукой, обернувшись и пытаясь улыбнуться, и исчез в темноте.
Вечером следующего дня она, Ленусь и Мишуня уехали.
