– Не бывает! И что, думаешь, что отличаешься от других? Ты думаешь, что у тебя будет по-другому? Откуда такая уверенность, а? Ты будешь как все! И другого не жди! И он с тобой из-за Москвы! И точка! И больше ни из-за чего! Вот Григорьич! Я его только… с цепи спускаю, как он сразу в магазин! К Светкам, к Танькам! И глаза им строит!
– Меня что, нельзя полюбить? – спросила Лиза, глядя в пол. – Я что, недостойна?..
– Дурь одна. Не бывает этой вашей любви. Жизнь моя прошла, а я никогда не видела никого, кто бы просто любил. Это дурь. Вот посмотри, как мы! И как папка твой! С-сволочь! – смачно выплюнула последнее слово раскрасневшаяся Нина Васильевна, со своими подвижными задранными ноздрями похожая на изготовившуюся змею.
– Как кошка с собакой всю жизнь. И Ленуся с Мишкой-коврижкой своим, чертилой! Нервы все… Да, да-а-а! Именно! Но вот это оно и есть! Главное слово: всю жизнь! А у тебя что? У тебя еще их будет, выберешь себе нормального! Я же выбрала!
– Мама! – перебила мать Лиза, ударив по столу ладошкой. – Вы когда с Ленусиным отцом встретились, сколько тебе было?
– Ну… Восемнадцать, – опешила Нина Васильевна.
– А мне двадцать! Мама, двадцать! И что я должна ждать? Или выбирать? Что? Хорошо, предположим, будет другой, как ты говоришь, вариант! А если я не буду его любить?
– Дурь, – заколыхалась Нина Васильевна. – У Ленусиного отца была уже армия за плечами, жилье в Москве и машина! А у твоего… тоже много чего было, но… Я очень, очень плакала!
– А-а-а, – протянула Лиза, – так это ты хочешь, чтобы это было наследственное – сопли на кулаки наматывать?
– Давай, давай… Ори на мать. Ори. А иначе не будет. Будешь как все. Как я. Будешь, будешь.
Нина Васильевна встала и, тяжело переваливаясь большим полным телом, пошла в дом.
– Иди спать! – крикнула она через дверь.
Лизу потрясывало. Она выключила свет и сидела, поджав голые ноги, стараясь не плакать от обиды:
– Не буду я такой! Не буду! Не буду!
Далеко за окном слышались гудки машин и порыкивание мотоциклов, смятые пространством и излучиной улицы.
Лиза нашла на кресле джинсы и толстовку и, чтобы не идти за кроссовками в коридор, босая вылезла в окно.
По дороге, усыпанной острыми камушками, было больно идти, нога в голеностопе еще сильно ныла, и Лиза села на деревянный брусок, стоявший у палисадника.
Она сидела в темноте, пока не замерзла. Комары уже куда-то делись, а Лиза перебирала и перебирала в голове все, что насобиралось там за последние дни и недели.
Вдруг по дороге на повороте улицы, у дома Глеба, послышались шаги.
Лиза замерла. Шаги приближались. И вот уже свет луны выхватил из мрака родную фигуру Глеба в черной майке без рукавов, с отрывающимся от него табачным облачком.
– Глеб! – пискнула Лиза.
– Ага, Елизавета… А я к вам!
– А я жду.
Глеб схватил ее руки.
– Змерз, Маугли?
– Есть немного.
– Там ваш батя рыбачить поехал.
– За тобой заходил?
– Настойчиво звал.
– А ты чего не пошел?
– А я не рыбак. И мусор с огорода свозил. Утром перепахали, а там всяких сучков да пеньков… Завтра скородить*. Но вы знаете, Елизавет, на каком «Титанике» он пошел в это холодное море своей беды?
Глеб забросил окурок и сел рядом с Лизой.
– Что-то подсказывает мне, что ваш батя недальновидный человек, – сказал Глеб, засовывая ледяную Лизину лапку себе под майку. – Что-то все пытался уговорить меня… А я же неуговариваемый.
– Ты прав. Я бы даже сказала больше. Но не хочу…
– И мне вот не спится. Я же так и пробачил*… сидит моя панночка тут… а ты и сидишь… Да, о чем я? О вашем батьке!
– Пошел на рыбалку, за остров. Волнуюсь что-то. Надо было мне с ним навязаться.
– На катере?
– На лодке.
– А у кого Григорьич лодку брал? У Лельки?
– У Моремана.
Глеб рассмеялся.
– Ты иди спать, а я пойду на берег. Гляну, что там… Да! Вынеси-ка мне пакет полиэтиленовый на всякий случай… вдруг плавать придется…
Лиза вздохнула. Ей хотелось прильнуть к Глебу, поласкаться, а ему было не до того.
Она тихонько, не стуча калиткой, перелезла во двор и, порывшись в кухне, нашла пакет.
Глеб ждал ее на бруске.
С Лелькиного двора доносился пьяный смех. Там праздновали рождение Гапала и сейчас, словно только и дожидались ночи, начали шуметь с выпитого.
– А ты чего не пошел к ним? – спросила Лиза, кивнув на соседей.
– Ну нет… не хочу я. Опять начнется: не уважаешь, не любишь… Приставать будут…
Лиза счастливо взглянула на Глеба.
– Вот блин… Лизавета, ну он, конечно, маху дал… с Моремановой лодкой… Вернее, с подлодкой… Ладно, я пошел!
– А пакет зачем?
– Спасать его надо или нет?
Лиза встрепенулась:
– Погоди, возьми мой велик.
Глеб хотел было поцеловать Лизу на прощание, но в голове у него словно упала занавеска.
Он прижал ее к верее, обнял и минут пять целовал, пытаясь оторваться.
– Ты только не ложись, – шепнул он, – не ложись… я, может, вернусь…
– Хорошо… – ответила Лиза, отшатнувшись. – Жду…
Немного взволнованная, она проводила звук велосипеда в темноту.
Глеб успел вовремя.
Григорьич как раз метался по лодке, не зная, что спасать – себя или свой рыбачий скарб.
В общем, ему повезло, что отплыл он недалеко и что его копошение и матерки далеко разлетались над шпильком.
