Глеб прибыл в самый разгар апофеоза, когда Григорьич, прижав к груди японский спиннинг, готов был утонуть вместе с ним.
Глеб перенырнул протоку Гончарку, перебежал шпилек острова и поплыл на середину большой воды, где Григорьич не желал покидать свой «Титаник». Держа над головой пакет со спичками, сигаретами, одеждой и верным Тёмой, Глеб принял драгоценности утопающего и поплыл на остров обратно.
Григорьич плескался следом. Лодка пошла ко дну.
Мореман же не предупредил, что одному в этой лодке нельзя, ибо кто-то должен черпать и выливать. Ведь она дырявая, как его жизнь.
На острове Глеб развел костер, развесил на ветках одежду, достал фляжку самогона и глядел на утомленного неожиданной борьбой со стихией Григорьича несколько свысока. Светало, небо становилось стальным.
С рассветом проплыли мимо Хлусов с Дронычем – трясти чужие сети.
Они заметили на островке двух голых мужиков и присвистнули, узнав Глеба и Григорьича, скособочившегося на пеньке.
– А шо это вы тут делаете, голубые ели? – крикнул Хлусов.
– Бухаем! – ответил Глеб и, по обыкновению, запустил в толстяка Хлусова кусок дерна.
– А приглядевшись… Штирлиц понял, что голубые не только ели, но и пили! – сказал Дроныч, заворачивая в газету махорку.
– Дак им шо… это ж тесть и зять… – с некоторой завистью заметил Хлусов. – Борис и Глеб!
За ужином Лиза сидела притихшая и сутулая. Она ела машинально, почти не чувствуя вкуса еды, не думая ни о чем, кроме будущего вечера. Ленусь снова подкалывала сестру целый день деревней и деревенскими, что невозможно тут жить с коровами и свиньями, но, видно, такая у нее, Лизы, судьба, недаром мать ее назвала как корову.
– Как козу. Коров женскими именами не называют, – язвительно поправила сестру Лиза.
– Ничего! Ты сама скоро станешь как местная корова, – сказала Ленусь, опрокидывая стопку.
Мишуня макал шашлык в сметану и ел. Он много ел, особенно покурив травки. Живот его свешивался на ремень, и Лиза не любила есть с ним за одним столом. Вечером Мишуня обещал устроить чтения во дворе, и все готовились к этому редчайшему, как явление кометы, событию.
– А ты своего лоха пригласишь? Он, небось, книжек в глаза не видел, – спросила Ленусь, осторожно пережевывая новыми винирами кусочек мяса.
– Он не лох, – буркнула Лиза, – и не мой к тому же, мы просто дружим с его сестрой.
– Ну да, заливай мне, – кивнул пьяненький Григорьич. – Не верь ты этой козе, у нее аж в глазах плывет, когда он во дворе работает.
Все засмеялись и дружно зачокались. Лиза встала, поблагодарила за еду и пошла в комнату на диван. С веранды на время ее выселили сестра с мужем. Они спали там. Лиза отвернулась к стене, стараясь не заплакать и ковыряя пальцем ковер с котятами, висящий на стене. В темноте ее никто не видел и не слышал. Лизу и так мало видели и слышали в семье, потому что она была гораздо спокойнее взрывной Ленуси.
Еще несколько раз смеялись на веранде, пока наконец Мишуня шумно не рыгнул, а Ленусь что-то сказала и хлопнула дверью, заходя в комнату.
– Эх ты, моя старая дева… – вздохнула она, проходя мимо дивана с притихшей Лизой, у которой от этих слов все похолодело внутри, но она притворилась, что спит. – Ничего… как-нибудь найдем тебе нормальный вариант. На каждый товар есть свой покупатель. Да… есть…
Скриповатый, уже пьяненький, голосок Ленуси прошивал насквозь обидой и безнадежностью.
Ленусь взяла куртку себе и тулупчик Мишуне и шумно вышла обратно во двор. Они гостили всего два дня, а Лиза уже вся извелась.
Ленусь и Мишуня не терпели деревенского быта и собирались завтра уезжать, чему Лиза в душе чрезвычайно радовалась. Ленусь с утра до вечера пыталась загорать на дворе под хрюканье свиней, и выглядело это комично. Постоянно во двор забегали соседи. Тетка Людка обкладывала плиткой камин, тетка Шкурка просила на бутылку или приходила к Нине Васильевне «попить чаю», заскакивала посплетничать разносящая почту почтарка Любочка – маленькая замужняя некрасивая женщина, влюбленная в молодого еще лесника Клоуна и имеющая с ним тайную связь.
Все это раздражало Ленусь, как и вечный ор мелких под двором, зовущих Лизку играть в подкидного. Это была слишком шумная и живая деревня. К тому же слишком вонючая, как выразилась Ленусь, потому что тогда в каждом доме еще вели хозяйство. Даже Нина Васильевна и Григорьич завели свиней. Правда, свинки только второй месяц жили в домике, а Нине Васильевне уже надоело с ними возиться.
Как стемнело, на дворе подвесили пару керосиновых фонарей, и, пока Нина Васильевна гремела посудой и звенела приборами, Мишуня, вооружившись кальяном, разведенным Ленусей, начал читать «Похождения бравого солдата Швейка». Мать натужно смеялась, Григорьич ржал раскатистым, противным и высоким смехом.
