Он выпил стопку и от усталости, горечи и тяжелых дум сразу опьянел.
– Закуси… – предложила Нина Васильевна.
– Нет, я первую не закусываю.
Лиза смотрела из-за дверного косяка, как просватанная невеста, и во взгляде поднималась буря негодования.
Глеб вышел из-за стола на ватных ногах. За воротами его окликнула Лелька.
– Привет! – подбежала она к нему. – Что, нажрался у москвичей? А говорил, что пить бросил.
– Нажрался, – согласился Глеб. – Шоб меня гриц взял…* да… иди-ка сюда.
Он ухватил Лельку за жирное плечо и, подтянув к себе, поцеловал в губы.
– Глебка, вернись ты назад… – промямлила она. – Ты же наш… наш…
Глеб отпустил ее.
– Нет, чупаха…* не ваш… Иди к черту.
И, ссутулившись, оступаясь, пошел домой.
Утром на нем лица не было. Он перескочил через ворота, когда все еще спали, и принялся полоскать косу оселком*.
Глеб уже привык, что москвичи долго спят, но это не мешало ему приходить и начинать какую-нибудь работу.
На звук вышла Лиза. Сложив руки под грудью, она выглядела чужой.
– Что, кохана, скажешь мне… – пуская дым, спросил Глеб, глядя на обитое жестью косье, а на Лизу не глядя вовсе.
– Дурак ты, вот что.
– Что ты дуешься? Что я пил? Да, я пил! И что?
– Я не дуюсь, – произнесла Лиза убийственно равнодушно.
– Надуешься размером с корову и лопнешь.
– Дурак.
– Что? Что-то не так делаю?
– Ты все не так делаешь.
– И что я должен делать? Что должен делать… работник, чтобы панночка была довольна? Что еще?
– Подумать обо мне и сделать что-нибудь.
– Что? – взбеленился от глупого перебрасывания словами Глеб.
– Поехать в Москву, учиться, работать.
– Кем?
– Ну…
– Ты подумай, кем я там буду, в вашей долбаной Москве.
Глеб откинул косу и подошел к крыльцу, положил руки на перила, а голову на Лизины руки.
– Ты же женщина. Должна за мной, как ниточка за иголкой. А нет? Нет? В Толпино мне предлагают работу. Председатель дом дает, я буду работать. А ты будешь дома… Родишь мне сына.
– Сына? Какого сына? Я только поступила учиться… – сказала Лиза и покраснела. Глеб сник и опустил глаза.
– Ты ж не сможешь жить без меня, – он отошел к будке Бима и, поймав его, почесал щенку теплый бок.
Лиза ударила по теплому месту, где только что лежали руки Глеба…
– Не тебе решать, как мне жить и смогу ли я!
Через Маринку он передал короткую записку: «В десять на карьере».
Что такое и как случается, что она бежит к нему?
Луна путается в ветвях. Тьма и тишина. Лес хрустит.
Его нет и возле ямы, и возле ложбинки у края карьера. Она быстро идет по самому краю, где сосны цепляются за жизнь корнями. И все равно падают вниз.
И вот он идет, объятием сминает ее шаг, перехватывает в талии и сжимает, разрывая пуговки рубашки, притискивает к сосне, и все сильнее его поцелуи, все шумнее дыхание, и сосна трясет хвоей, и за карьером тает голубая полоса вечера, обращая время в ночь.
Когда во всю неохватную ширь правого берега, еще похожего на девственную степь – с байраками
Жизнь на реке начиналась рано утром, когда выхухоли, ужики, бобры, норки и другие водолюбивые твари плескались и радовались спокойствию, а человек еще спал. К вечеру наступал апофеоз человека. Раколовы, водолазы с острогами, рыбаки, надзор, старики с куканами*, подростки с удочками и сачками, бабы с половичками припадали к берегу.
Праздных отдыхающих не было никого, не пришло их время. Время труда и заботы еще наполняло смыслом село. Редкие машины проезжали по дорогам, в выходные в лес валили грибники. Дети, взрослые, старики вытаптывали сухие пологи бора. Отработав в огороде – или на свекле, или в еще полуживом колхозе, или у арендаторов – местные жители отдыхали древним собирательством, охотой и рыбалкой. Правда, охота теперь стала удовольствием избранных. Но избранные, несмотря на охотничьи билеты, били все, что было им сподручно. Во время гусепролета, например, можно было выйти в ночи во двор и сделать несколько выстрелов: обязательно сверху падал гусь, а то и два. Птицы было много. Лес хрустел кабанами, заходившими в ближние огороды и сжиравшими падалицу яблок, груш и слив.
Григорьич фанатично любил рыбалку, ее покой и тишину. Несмотря на тот случай, когда Глеб был им обижен, с Григорьича сошла неприязнь. Он понимал ценность Глеба-работника. После дня возни со строящимся гаражом он все равно позвал его с собой, и на закате они вышли на катере в Гончарку, карим оселедцем* приросшую к синей, почти кобальтовой, «большой» воде.
Они смирно сидели на лодке, почти не разговаривая, думая каждый о своем – Глеб еще и о Лизаветиных взбрыках, – как вдруг раздалось кряканье в самых камышах.
