– Глебка, там никак утка… у тебя где подсачик*… щас дичь принесем… – забеспокоился Григорьич и легонько гребанул веслом.
Глеб оказался у кормы, вглядываясь в сутемки.
– По ходу, это утка с утятами, – прошипел он. – Дикая, выводок.
– Так какого же! Лови их! – тихонько проговорил Григорьич.
– Идите вы! Лови! А вдруг это чужа утка!
– Давай, давай, я буду лодкой править, а ты лови!
И Глеб со смехом полез на нос катера.
Григорьич своим сдержанным сипением так напугал утку, что она, выскочив из камышей, принялась метаться по Гончарке вместе с выводком, в котором насчитывалось, наверное, штук двадцать утят. Глеб наседал сверху с сачком, а Григорьич, ревя водой, греб, маневрируя по спокойной глади и творя настоящую древнеримскую трагедию. Противником двурукого алюминиевого гладиатора была бедная утка с двухдневным детьми, похожими на вывернутые из камышовых поленец пушистые комки.
Перелопатив и взмутив воду до дна, переломав тростник и перервав стебли лилий в мелкие тряпки, они наконец прижали утку к берегу, половили сачком утят, закрыли их в брезентовой сумке и, довольные, побежали домой.
– Ма-ать! – издалека ревел Григорьич, подбегая с веслами.
Следом шел Глеб, оттирая кровь с лица, исцарапанного речным рогозом.
– Утка! Дичь! У нас теперь будут свои утки!
Нина Васильевна всплеснула руками. Выскочила напуганная Лиза.
– Ой, ну зачем? – крикнула она, увидав в подсачике сжавшихся в кучку утят и шипящую утку, распушенную чуть ли не до размеров индюка.
– Вот оно надо!
Глеб стоял в стороне, утирая лицо виноградным листом. Лиза, заметив кровь, побежала в комнату за ватой и «Левомеколем».
Пока Григорьич бегал по двору, ища утке новый домик, а Нина Васильевна густо поливала его словами, только с сомнением могущими называться комплиментами, Лиза и Глеб успели побыть вместе минут двадцать. Посмотреть друг на друга с отчаянным волнением, которое переросло в такое неодолимое влечение, что Лиза случайно уронила и потеряла в темноте «Левомеколь», и рана на щеке Глеба так и осталась без лечения, но зато он успел ее несколько раз поцеловать, прижав к груди.
– Лизка! Где тебя носит! Тащи фанеру из сарая! Да там, затыкнута за граблями! – грохотал Григорьич.
– Мужчину украшают шрамы… – шепнула Лиза, и Глеб тихонько пошел домой, будто его давно уже не было во дворе под виноградом.
С утками провозились до полуночи. Устроили им загончик, натянули сетку от котов, поставили еды, а наутро решено было даже вырыть маленький прудок и носить им ряску с Гончарки.
Но утро оказалось недобрым. Кто-то с раннего ранья начал сносить ворота матюгами и ударами.
– Ах вы ж клятые дытыны! Е… вашу Москву, вашу богову мать, шоб вас перетряхнуло, ах вы ж злочинцы и фулиганы! Не як неможно!
Утка в загородке истошно закрякала.
Всклокоченный Григорьич выпрыгнул на крыльцо:
– Шо такое? Кто горит?
– Я те погорю! К черту на сковороду тебя, короста! – раздалось с улицы.
Григорьич, разъярившись, вышел нечесаный и в одних портках.
Перед ним стоял сильно помятый дед Купочка в заломанной древней кепке, в
– Ну що, основался тут, щоб хозяйских утей воровать? Що, голодный, дать тебе на харчи? – ненавистно проговорил беззубый Купочка, сжав узловатые пальцы в кулаки, которые в молодости, видно, были вполне себе в ходу.
– Глебка сказал, что это бесхозные утки! Дикие! – нашелся растерянный Григорьич.
– Дикия! Нет туточки на реке диких! Мои утка с утенятами! Противу меня же пасутся на раске*, а спать идут домой! Ушат ты дырявой! Лысому черту тыя на рога! Ка зна що делаешь!
Сообразив, что, хоть и прошло достаточно лет с казачьих времен, нравы местных крестьян не особо изменились, Григорьич козырнул и извинился:
– Дед, прости, был не прав. Не знал.
– Энтот полоз* тебе нагонит с три ведра! – сказал дед, утирая трясущиеся от гнева оттянутые годами губы.
– Горемыкин-то?
– Ен! Исчо тот полоз клятущщий!
Тяжко вздыхая, претерпевая щипки и шипение, Григорьич посадил утку с хозяйством в садок. Стыдясь как ребенок и налив деду на пропой души чекушку*, еще раз извинился и пошел досыпать.
Кто, вот кто донес деду, как они вчера у шпилька охотились? Вот кого за язык потянули? Или это позорище наблюдали все рыбаки на речке?
– Э-эх… дяревня… – вздохнул Григорьич еще раз и через миг уснул.
Нина Васильевна тихонько сидела у стола веранды и чистила грибы, боясь ухохотаться и разбудить Лизу.
