После он пошел до другой соседской бабы, горбатой Юли, где помог ей стащить на хату табак и расстелить его. Ее внук Васька в это время лежал в своей комнате с плеером в обнимку, слушал «Мальчишник» и грустил о потерянной надежде на Елизавету. Баба Юля дала Глебу кусок вишневого пирога, и тот понес его Лизе. Открыв дверь, он увидел, что Лиза спит на полу, на красном ватном одеяле, подсунув под голову фуфайку, а рядом, голова к голове, обняв ее косу, спит Мясушко, как верная собака. Лиза так спит, будто она фарфоровая расписная куколка, но рядом лежит этот маленький подлец в шортах и майке, видимо притворяясь, чтобы во сне ее полапать!
Глеб сдвинул брови и надкусил пирог. Он тихонько притворил дверь и ушел в берег выкупаться в прудке. Пот лил с него градом.
Охладившись, он все же решил, что Мясушко слишком мелкий, чтобы ревновать к нему Лизу. Но Лиза его женщина, его, Глеба, так какого черта ее касается даже этот мелкий чамар?* Глеб копнул ведро картошки, вымыл ее у журавля и принес на крыльцо. Прибежал Григорьич.
– О, а это самое… – начал он рассеянно.
– Все, кончил. Идите гуляйте, пока Нина Васильевна вас не видит… Когда вам еще погулять да выпить? – сказал Глеб, вытрушивая чистую картошку из рубашки. – Елизавета пожарит нам картошки.
– А! Ну я пошел к Романычу, там у него дела какие-то… это самое… – суетливо затараторил Григорьич, – но очень надо, давно не видались, надо просто вот так…
– Идите, идите… Приходите только исть, колы вас там не накормят.
Григорьич, прихватив из машины купленную по дороге бутылку водки, потрусил к старику Романычу.
«Сейчас загляну: если он там… выкину за шиворот», – подумал Глеб про мелкого воздыхателя.
Он заглянул. Лиза сидела, сложив ноги уголком, и смотрела в маленькую книжечку. Она уютно напевала и водила концом косы по ладони.
От этого зрелища Глебу стало нехорошо, он прислонился к стенке.
– Спать где будем? – спросил он чуть хрипло.
– Вы там… а я тут, на полу… – не глядя ответила Лиза.
– А… ну иди, я тебя хоть поцелую, – шепнул Глеб с надеждой.
Лиза мотнула косой.
– Иди… там работы куча…
У Глеба перехватило дыхание.
– Слушай, голуба… И ты иди-ка, почисти картошки и пожарь ее.
Лиза метнула рассеянный взгляд.
– Картошку? Хорошо… Только дай мне ножик и воды принеси.
– Сама принеси, – рассердился Глеб и, хлопнув дверью, ушел на огород искать себе дела.
Лиза около двух часов возилась с картошкой. Пришел нетрезвый Григорьич. Они сели под навесом во дворе на старые лавочки.
– Эх, панночка, чего картошку недожарила? Сырая картошка!
Лиза с обидой вскинула подбородок:
– Я впервые в жизни это делала!
Глеб прыснул смехом.
– Вот дела, как телка родила…
Лиза взбешенно вскочила и убежала в дом.
Еще около часа Григорьич и Глеб о чем-то болтали, громко и смачно смеялись, о чем-то спорили, наконец, по-стариковски откашлявшись и отплевавшись, Григорьич пошел в переднюю комнату и завалился на диван, который не стали перевозить в Антоново по причине его дряхлости. Лиза помнила этот диван еще маленькой, тогда она перекувырнулась с него и больно ударилась головой о круглое основание советского торшера.
Глеб тихо зашел и сидел у стола, подвязывая распустившуюся плетку под свечой.
Лиза не спала. Натянув одеяло по самые брови, она судорожно дышала и ждала. А вдруг он сейчас зайдет, а там Григорьич… Дверей в обуховской хате не было, и каждый шорох слышался как рядом.
Но тут с улицы позвал мужской голос. Григорьич, загремев диваном, встал.
– Эх-ма, наверное, Жека… – трогательно произнес Григорьич. – Там же, они же… барана сегодня резали…
– Идите, дядь Борь, я сам сейчас отрублюсь.
Григорьич вышел.
Лиза замерла. Из-за окошек доносились голоса Григорьича и соседа дядьки Жеки. Они удалялись…
Кто-то ударил засовом ворот. Потом зашелестел ключами.
Завеска в комнату едва слышно приоткрылась.
Лиза выглянула из-под одеяла. Глеб медленно раздевался в темноте.
Только свет фонаря с улицы выхватывал его гладкое тело из тьмы.
– Тебе не странно, что мы уже месяц вместе, а еще ни разу не встречались в постели? Я даже не знаю, какая ты в постели, – сказал он, и от этих слов Лизе стало горячо.
– Думаю, что странно. Зато мы ведем экзотическую жизнь, – сказала она.
– Да… эти наши встречи… а вот этот мелкий… в следующий раз… пусть топит, пока при памяти. А то загоню его в воду и напиться не дам.
– Это смешно! Он же мальчик! Да и к тому же ты распугал всех кавалеров, а ради чего?
Глеб, склонившись, одним движением сорвал с Лизы одеяло.
– Ого! Да ты тут в чем мать родила! – как будто бы удивившись, сказал он.
И Глеб, набросив на голову одеяло, пополз к Лизе, зачем-то остановившись на полпути.
– И для кого мы разделись, кохана? – спросил он, выныривая у самых ее глаз.
– Ревность – чувство людей недалеких. Мясушку я вырастила…
– И выкормила… – прошептал Глеб, зарываясь в волосы Лизы. – Ты лучшая мать всех мясушек… во всех окрестных селах.
– Треплешься… много… – сказала Лиза, схватив его за волосы, но не больно, а стараясь еще сильнее прильнуть.
…Григорьич, вернувшись в ночи, ничего не заметил. А если и заметил, что на матрасе в передней комнате пусто, то виду не подал.
