В первых числах августа им пришлось остаться вдвоем на два дня. Они остались.
Излишне говорить, что оба надолго постель не покидали. Лиза заперла двери, зашторила все окна и не включала свет ни днем, ни ночью. Вечером Глеб, покачиваясь и улыбаясь чему-то очень своему, опасаясь, что Лелька притащится в гости, тихо выходил во двор покормить кур и Бима. Лиза в этих кормлениях не участвовала. Она подогревала еду, оставленную матерью в холодильнике, бесшумно, на цыпочках, шелестя гривой, ставила чайник, хрустела крекерами в глубине и темноте дома. Глеб возвращался, и они снова теряли счет времени, белый свет, ночную тишину, осторожность, волю, правду, головы и сердца.
Все останавливалось в мире, как перед болевым порогом, когда хочешь и не можешь потерять сознание. Лиза училась быть новой – и медленной, как улитка, и быстрой, как ласка. Глеб учил ее этому. Не уставая и не теряя ни минуты времени, данного им на откуп.
Она понимала, что потом пройдут дни, месяцы, годы, возможно, десятилетия – не останется ничего. Время сотрет все, но, глядя на ямку над ключицей, на коленную чашечку, на запястье, на виски, на шею, на себя всю, она будет памятью тела помнить эти часы. Что там дальше, было уже неважно. Неважно, кто она и кто он. Просыпаясь ночью, зажигая свечу от зажигалки, видя утомленного Глеба, лежащего навзничь, будто она сама его убила наповал, Лиза хотела только одного: чтобы он отпечатался навек в ее глазах – таким, каким она знает его сейчас. И она бросалась в омут, трогала его, целовала, гладила, терзала, и ей не было стыдно и страшно.
– А вдруг… будет маленький… – с волнением задыхался Глеб, снова разводя ее руки, чтобы хоть что-то успеть сказать.
– Не будет!
– Сначала нам надо пожениться… – шептал Глеб.
– Какой ты глупый! О чем ты сейчас думаешь? Думай обо мне. Смотри на меня.
И она укладывала его ладони себе на грудь, словно созданную для них и только для них, словно она была вылита по форме для его рук, приносящих смерть и восславляющих жизнь.
Он, не думая, не мысля, предался этому жадному огню и уже сам не надеялся выйти из него живым.
Пусть все будет так, пусть свершится невозможное, но только пусть оно свершится.
Казалось, им не хватит дыхания жить друг без друга.
Лизе в эту единственную ночь между двумя днями приснился сон. Подошла незнакомая длинноволосая девушка (не она ли сама?) и взяла ее руку, перевернув ладонью вверх, и читала по линиям:
– Чем быстрее ты откажешься от него, тем лучше. Потому что он – твоя беда.
Лиза очнулась от Лелькиных петухов, перебирая эти нехорошие слова в голове и даже записав их в тетрадочку. В пять утра солнце уже поднялось над лесом. Мать с отцом должны были приехать сегодня.
– Глеб… открой глаза. Мы потеряли счет времени, – улыбаясь и выпрастываясь из своих запутанных волос, сказала Лиза, и тут же он схватил ее в руки и бросил в подушки, не пуская своим телом встать.
– Нет, нет… я готов… готов… – шепнул он спросонку.
– Что ты готов, к чему…
Глеб раскинул руки:
– Умереть. И ты умирай вместе со мной. Лучше не надо больше жить.
Лиза вскочила с постели, натянула сарафан и села заплетаться.
– Мавка*, – сказал Глеб. – Ты просто мавка, кохана. Я, наверное, уже умер и попал в рай. А тебе домовой косицу сплел, смотри…
Он нашел в ее волосах запутанную прядь и хотел затащить Лизу в постель, назад.
Лиза толкнула его голой пяткой.
– Пора воскреснуть. Постельное белье – в машинку.
Лиза взяла ведро и вышла на свет. Солнце еще не согрело землю и не извело в небо росу.
Лиза, чтобы побыстрей проснуться, пошла босиком до колодца. Она старалась не шуметь ведром, опускала его тихо, но шум вала все равно далеко улетал в чистой пустоте утра. Из леса на дорогу выгнал телят Гапал, проехал голубоглазый лесничонок Владик, осторожно кивнув Лизе. Гапал прошел за ним с пугой.
Со двора Дроныча и от Рядых вышли коровы и заспанные хозяйки: Шурка-Шкурка и тетка Людка с испанским лицом. Лиза несла ведро, но на полпути от колодца, напротив дома Лельки, Глеб – без рубашки, в одних джинсах – перехватил его. Лиза оглянулась. Обе соседки, опустив глаза, подглядывали, шумно балаболя на хозяйственные темы. Но как только Глеб перенял ведро у Лизы, увидав это, они скрылись за воротами. Глеб притянул Лизу к себе и с долгим поцелуем прижался к ней, вороша ее только что заплетенную косу.
Лиза уронила ведро. Опомнившись, она отскочила от Глеба.
– Здаров! – крикнул подошедший Гапал, потирая красные глаза. – Как ваше ничего? Где нонче пасти, братэлло?
– С пивом потянет! Гони сегодня под Обуховку и пусти их на то пастбище, где я был во второк*, чтоб они там все дособрали. А то есть там один… потерпевший… пасун, мать его… Пусть его бабы нахлобучат за то, что коровы придут порожние*, – отозвался Глеб и, подняв ведро, пошел до колодца.
Гапал, посвистывая, махнул Лизе. Та, обхватив озябшие плечи, стояла у двора.
Следом за Гапалом Глеб пошел запрягать Реву. День обещал быть жарким. С утра уже жарило солнце. Рева без настроения ржала тоненько и противно. Глеб посмотрел на нее и вздохнул:
