Мелкие почтительно замолчали. Для них Глеб был авторитетом. Ведь он умел плести плети и точить ножи, а уж коней укрощал – ни боже мой.
– Затухли все, паппингуты! – рявкнул на разбушевавшихся товарищей Максим Мешков. – Пусть спит, сегодня его кобыла двойку родила!
Лиза, услышав шептанье и относительно убавленный звук детской стайки, довольно улыбнулась и пошла домой совершенно счастливая, что ее почитают теперь за авторитет и за старшую.
К концу сентября пошли дожди, и лес промок. Он промок до последних костей, до всех шишек, до корней, до подпушка.
Лиза сидела дома, а вечерами приходила ребятня, и они играли в карты и бесились на веранде, устраивая пеструю возню, или шли на сруб, где под крышей заводили салки. Девок среди них никого не было, кроме Лизы, которая скорее наблюдала за их бесчинством, чем была его частью. Однако при ней, еще кровно помня старые обычаи, ребята не матерились и стеснялись даже курить. Иногда Лиза ходила с ними, провожая ребят до клуба, таща на закорках самого младшего, своего любимца Степку. Часто они, уходя из клуба раньше всех, падали в пшеницу в ближнем поле или в мокрый ячмень, и Лиза рассказывала Степке про звезды, кометы и метеориты.
– Вот когда ты вырастешь, ты будешь знать географию и откроешь для себя совсем новый мир. Звездный мир, – говорила Лиза лежащему на ее предплечье Степке в братних сапогах, дедовой кепке и вдрызг изношенной одежде.
У братьев Макса и Степки тоже была своя неверная, непростая судьба, связанная с мелкоумием и алкоголизмом родителей. Макс на другой год бросил школу и пошел работать на арендатора, а Степка также не проучился и семи классов. Но тогда, лежа в колосьях, Лиза и Степка еще не знали своего будущего.
Степка давно уже стал поверенным и посредником между Лизой и Глебом. Хоть он и маленький, но понадеяться на него было можно. Во время самого сильного ливня он мог слетать до Глеба на пастбище на гнедом коне Прянике и отвезти ему от Лизы передачку или записку.
Да, родители Степки и Макса еще держали коня. Но днями этого серого предосенья Степка не приезжал, и Лиза ничего не передавала. Дождь накрывал Глеба нежным полотном, как продолжением плаща и капюшона. Под дождем он чувствовал себя тенью среди теней. Он мог пропасть хоть сейчас же, но в то же время родиться где-то снова, и никто ничего бы не заметил. Не заметила бы даже сама природа, что его вдруг нет на обычном месте.
Раньше Лиза посылала ему на выпас перекусить чего-нибудь и чаю в термосе. Это было приятно, но он ни к чему не прикасался. Хлеб скармливал Реве, а чай выливал. Не хотел привыкать ко всему тому, что прежде ему было недоступно, и уже скоро он будет жить без этого снова.
Дождь в сентябре уже пахнет осенью и становится длиннее и горче. Он тугой, как басовые струны, и от него можно уже ждать простуд и озноба. Глеб часто промокал. Недалеко паслась Рева с жеребятами, которые уже хорошо ходили и быстро бегали, но пока не спешили убегать. Глеб для жеребят взял собаку Куклу, чтобы она их иногда прижучивала. С собакой ему было лучше пасти, тем более что теперь с ней он мог поговорить. Да, она не отвечала, но могла посмотреть такими безоблачными глазами, будто соображает.
– Да, Кукла, тебе и дела нет до нас… Тебе хорошо, что ты собака. Плачешь без слез, сдыхаешь без стона. Все эти минусы ты знаешь, Я, наверное, неправ, но перед девкой на колени не встану, кем бы я ни был… И пусть лучше съест меня…
Но на самом деле, выговаривая собаке Кукле о своей пацанской гордости, Глеб признавал себя слабым. Да разве он не боится потерять свою Елизавету? Боится. Она как кошелек с монетками – ее сразу возьмут. Ее нельзя оставить без глаза… Просто нельзя.
Промокнув под длинным холодным дождем, Глеб заболел. Его уносило, кружилась голова. В доме пахло самогоном и тошной вареной картошкой. Мать шаркала плохо гнущимися ногами, Адоль стучал заскорузлыми пятками, в бешенстве бегая по комнатам. Визжал Яська, вечно прося есть, орала матюгами Маринка.
Глеб лежал, отвернувшись к стене и закрыв глаза. Пришел момент осознания. Да, он был таким. Через грязные окна он слышал с улицы голоса. Гуинплена провожали в армию. Лиза наверняка там, в лесу, с ребятами. Наверняка она там хохотала, и глаза ее лучились в свете костра. Может быть, надо отпустить ее именно сейчас, когда он слаб и болен?
– Сдохнешь – я тебя закапывать не буду, как пса… – шипел Адоль, проходя мимо.
– Если я сдохну, утащу тебя с собой. По ночам буду приходить, – чуть слышно поскрипывал Глеб.
Мать сидела за столом в старой серой кофте, с несвежим хвостиком на голове, пахнущим ранней старостью. Глаза ее давно погасли, она была настоящим ходячим скелетом, здоровья оставалось на донышке, а теперь еще и за Яськой приходилось смотреть, пока нянька Маринка загуляла.
