Явился Глеб только к обеду, хмельной и лучистый, хоть под глазами его виднелись тени короткого сна.
– Ты что, пил? – с вызовом спросила Лиза, идя к колодцу мимо него.
– Я… тут мне работа наметилась, в Москве, – радостно сообщил Глеб. – Так что я поеду прямо следом за тобой.
Лиза поставила ведро на вьюнок.
– Прямо так поедешь, как ты есть? А паспорт?
– Меня на машине привезут.
– А дальше что? – спросила Лиза, откидывая волосы с шеи. – Что ты будешь делать? Где жить?
Глеб сунул руки в карманы и зажмурился.
– Я… думал… ладно… поговорим потом, когда ты будешь в духе. И когда от меня не будет разить, как из чертовой табакерки.
Лиза сжала губы.
– От тебя всегда будет разить. Ты без этого уже не можешь. И горе, и радость заливаешь.
Она взяла ведро и, мелко шагая, стала удаляться в сторону дома. Глеб вперился в ее выступающие из-под низкого выреза майки лопатки и, проводив взглядом, полез во внутренний карман. Он достал из клетчатого платка серебряное кольцо с зеленовато-серым круглым камушком, похожим цветом на глаза Лизы, и, покрутив его в руке, спрятал назад.
Лизе оставалось быть в деревне всего неделю. Она ходила хмурая и почти не ела.
– Как же ты будешь без нас там, с Ленусью… – охала Нина Васильевна. – Кто тебя будет кормить?
– Ну мам, не помру с голода, ну что ты говоришь…
– Ты там осторожнее. Не лазай…
– Я не лазаю, ты же знаешь.
– Знаю, потому и говорю!
Про Фильку Лиза думать не хотела: ей казалось, что больше она не сможет видеть его. Филька был «нормальный вариант» для всей ее семьи, но не для нее. А ее ждали лишь тотальный контроль, подковырки и уколы, слова и споры.
«Я буду беречь это все только в себе», – так решила Лиза.
Степка покричал ее за окном. Лиза вышла взъерошенная и сонная.
– Глебка спрашивает, пойдешь ли ты сегодня гулять.
– Пойду, – кивнула Лиза. – А он сказал куда?
– Он сказал, что к нему надо итить.
Лиза вздохнула:
– А Маринка с Яськой? И мамка его?
– Они за грибами всем кагалом почапали.
– Хорошо, скажи, что я приду, – сказала Лиза и дала Степке яблоко и три рубля монетками.
Тот взвизгнул от радости и убежал, шлепая по студеным лужам.
У Белопольских горел свет на веранде. Лиза стукнула в полуприкрытую калитку, разулась на половичке и зашла к Глебу. Он сидел за буфетом на табуретке и зашивал сеть. На конфорке плитки что-то шкварчало и приятно пахло.
– Ты что готовишь? – радостно спросила Лиза.
Заглянув в сковородку и тут же закрыв рот, она отпрыгнула.
– Лягушку жарю. На сома заброшу.
– Какие сомы в такое время… холодно…
– Садись, поговорить надо.
Лиза села на табуретку напротив. Глеб шил медленно и тщательно. Он, видно, устал уже шить, потому что иногда встряхивал головой.
– Выруби лягушку, – сказал он, не отрываясь от работы.
Лиза протянула руку и прикрутила горелку.
– Хорошо… Ты молодец, умеешь обращаться с плитой, – съязвил Глеб.
Лиза опустила глаза.
– Ты хотел мне что-то сказать. Придумал что-то?
– Нет… Я вообще этим не занимался…
– А зачем звал?
– Зачем… посмотреть в твои бесстыжие глаза.
Лиза подперла щеку рукой, опершись на буфет.
– Ну, вот я… Предъявляй мне.
– Я про ту отметину. На коленке на твоей. После Москвы.
– Ясно. И что?
– Просто интересно. Я же не мальчик, различаю… что есть что…
Глеб взглянул исподлобья.
– Тебе мало, что я люблю тебя? – спросила Лиза, глядя на его руки, мелькающие перед ней с иголкой.
– Да! – засмеялся Глеб. – Да! И зовешь к себе утешителя.
– Ты неправ.
– Прав.
– Неправ в корне.
Глеб замолк.
– Знаешь, зачем я тебя позвал?
– Нет. Даже не догадываюсь.
– Видела эту прекрасно прожаренную лягушку?
Глеб вдруг отложил работу, звенькнул чем-то, и перед носом Лизы в деревянную плоть буфета воткнулось тяжеловесное полотно штык-ножа.
– Тёма. Ты, правда, его знаешь, – сказал Глеб.
Лиза отпрянула. Холод подступил к кончикам ее пальцев.
– Почему… Тёма… – пролепетала она.
– Потому что он делает, как я попрошу.
– Что делает?
– Тьму.
Лиза привстала.
– Седай обратно и слушай, – Глеб вытер лоб и откинул волосы. – Если ты только подумаешь наставить мне рога, пока ты моя, пока мы вместе… Если только… то и ты, и тот, который…
Лиза от волнения совершенно потеряла лицо. Глеб тоже приоткрыл рот и, повернув голову, как удивленная собака, добавил:
– Вам всем будет Тёма.
Лиза снова попыталась подняться.
– Глеб… я… совсем не хотела…
– Седай обратно, – приказал Глеб.
– Глеб… я…
– Чайник поспел. Там, в полке, чай. Сделай. Я сейчас приду.
Глеб осторожно поднял сеть, распялив ее двумя руками, и вынес, как девушку, из веранды, чтобы нигде не зацепить.
Лиза пошарила, едва поднявшись на обмякших ногах, по полке, нашла баночку с чаем и взяла чайник с плиты. Две не очень чистые чашки стояли на буфете, и она, оглянувшись, вытерла обе полой рубашки.
Когда Глеб пришел, Лиза уже заварила чай и молча сидела, кутаясь в курточку. Осень давала о себе знать. Глеб сел перед ней:
– Смерть – одна из моих профессий. Ты знаешь.
– Знаю, – кивнула Лиза. – Ты просто деревенский…
– Не забудь добавить «лох», как говорит твоя сестра. Да, мы все тут такие.
Лизу передернуло.
– Что? Я стал груб. Неотесан. Извини.
– Ты перестал говорить на мове.
