Григорьич долго в Москве не гостил. Приехал быстро, привез полную машину старой мебели и позвал Глеба помочь разгрузить прицеп. Глеб пришел, смотрел в лицо Григорьичу, словно стараясь уловить какие-то вести, последние слова Лизы или хоть что-то. Но ничего не видел, Григорьич был, как обычно, смутен, противен, хитроват… И Глеб бросил эти взгляды, которые могли продать его чувства.
Первый день после приезда в Москву Лиза лежала в своей комнате.
Нужно было делать вид, что ничего не произошло. Что она прежняя. Что ничто не трогает ее.
Учеба спасла новыми друзьями. Пары до вечера не отпускали домой, и после института можно было еще ходить, бесконечно ходить по кафе или просто по улицам и переулкам. Москва была уникальным городом, являясь и лекарем, и лекарством, водя и запутывая страждущих по тем кругам, которые они выбирали сами.
Лизе звонила мать, но дома ее застать было невозможно. Она приходила поздно вечером, валилась спать, а уходила в рань.
В выходные Лиза спала, чтобы провести ночь в каком-нибудь клубе с Ленусью и ее подружками. Сестра взялась за ее воспитание от скуки и оттого, что часто сама не могла выйти за выпивкой. Лизе предстояло развлекать ее за доброту. За то, что вся семья учила ее.
Лиза покупала газеты с объявлениями о работе, но предательские вакансии не давали возможности учиться на дневном. А вечернее образование никто бы оплачивать не стал.
Как только Лиза впервые заикнулась о работе, Ленусь прошипела:
– Учись, пока я добрая! Или вали на все четыре и сама себя обеспечивай.
«Валить на все четыре» для домашней, прирученной к семье Лизы был вообще не вариант. Она не имела никаких наклонностей, чтобы пойти и найти себе «спонсора», как это было тогда модно. Опускаться на дно она не согласилась, предпочитая терпеть от родных их не совсем этичное обращение. Это могло бы продолжаться очень долго. Как минимум пять лет учебы… или пока она сама бы не нашла в себе силы что-то изменить. Но сейчас у нее не было сил ни менять что-то, ни меняться самой.
Октябрь тянулся своими дождями и осенней тоской, которая в городе была ничуть не ярче, чем за городом. В эту пору, когда в Москве было очень серо, Глеб замкнулся и тоже не хотел выходить никуда на работу.
Он сидел в холодном доме с матерью, ругался с Маринкой, которая бегала, задрав хвост, по селу и вела не очень-то добрый для девушки образ жизни, все время напрашиваясь на пинки и брань. Лелька брала ее с собой гулять и кататься с мужиками, и никто не препятствовал, потому что Маринка была упертая.
В душе Глеб жаждал или письма, или какой-то другой вести от Лизы.
Но она как под землю провалилась. Иногда Глеб задавал себе вопрос – думает ли она о нем вообще? И отвечал, что да. Не может не думать. Но ему тяжелей.
Да куда она денется, думал он. Родители тут. Ну, пройдет зима, весной она приедет, и он уговорит ее остаться. Все сделает для этого. Украдет и продаст десять-пятнадцать коней, накопит на дом, найдет работу… И будут они жить, ведь жизнь их тут. Хорошо будут жить! А может, вообще к бабке в Одессу уедут. Там ведь, в Кос-Слободке, дедов дом пустой! Заберут мать и Яську. И Маринку. Вот хорошо у моря им будет…
Так мечтал Глеб.
Каждая ложбинка в лесу, тропинка, холм, река и берег, пляж, магазин, луг, даже небо, хмурое теперь, напоминали ему о ней.
Он бы мог уехать в другое место, жить в соседнем селе. Но закрывал глаза, и снова видение душило его, как ночной кошмар. Одновременно сладкий и страшный.
Глеб просыпался в холодном поту. Курил в баночку, свесив ноги с кровати, смотрел в осколок зеркала на свое осунувшееся, узкое лицо.
Если мать не спала, он шел к ней. Читал, сбиваясь, Моэма или Цвейга – списанные из библиотеки книжки, которые притащил с мусорки, проезжая как-то с пастбища мимо.
Книжек было штук двадцать, и они были не столько зачитанными, сколько многострадальными в смысле многолетнего перекладывания с полки на полку сельской библиотеки, и, чтобы убить время, Глеб их клеил и реставрировал на веранде.
– Неужели тебе не интересна история Марии Стюарт и Босуэла? Это же прямо ваша история… – сипя больной грудью, говорила Аделина Ивановна, поджимая больные ноги под себя.
– Если я еще эту тюфту читать начну, я совсем с глузду съеду*, – отвечал Глеб.
– Ну ладно тебе балакать, говори уже как русский. А то подумают, что мы с тобой из какой-то глубинки.
– Да мне они до дупы!* – поводя папиросой над Сомерсетом Моэмом, говорил Глеб. – Нехай вони идуть лесом!
Да, книжки его теперь мало занимали, все осталось в прошлом, еще в школьных годах, он бы никогда не стал читать, если бы мать не попросила. А у нее сильно упало зрение.
И вот как-то он читал ей «Под сенью девушек в цвету» Пруста, выхватывая в приглушенном свете буквы с желтой, вытертой страницы, и мать сказала:
– А ты знал, что у Лизаветы отец швед?
Глеб замер над книгой и, пожав плечами, вздохнул:
– Тем хуже для меня… Где шведы – и где мы с тобой… А почему не Григорьич?
– Да вот… приехал доктор этот наш, который в Москве учился… Этот… ну…
– Ляпин?
