– А кто вам зажег костер на меже? – спросил он Лизу и Мясушко.
– Мы сами не смогли. Нам помог ангел с косой.
– А… хорошо… Но вообще надо самим учиться, а не на ангелов уповать.
Глеб, раздосадованный чем-то, не обращал внимания на Лизу, притихшую в доме. Григорьич спилил дубок на столбик, Глеб помог ему загрузить дубок в прицеп.
Лиза заперла дом – с сожалением, что вернется нескоро.
Заперев и двор, тронулись уже по сумеркам. Поехали снова через луг, во второй раз надеясь, что не засядут. Но они сели. Глеб выгрузил дубок из прицепа, отцепил прицеп, вытолкал машину. Лиза помогала.
Пошел дождь. Еще немного, и история бы повторилась, но Григорьич решил вернуться назад.
– Возвратимся. А утром поедем. Сейчас мы сядем!
Григорьичу просто очень хотелось сходить к другу Жеке, день рождения которого гуляли через дом.
Был там смешной мужик, дядя Ванька Аникеенко, который говорил животом. Чревовещатель! Якобы в животе у него сидела какая-то Манюшка и постоянно говорила:
– Ваня, не пей! Не пей, ирод!
И так хорошо говорила Манюшка, что слава шла на три села. Приезжали лично с Ванькой и его Манюшкой поговорить, – и это было страшно занятно Григорьичу, который плохо ладил в Антонове с мужиками, слишком задаваясь, а тут вполне чувствовал себя своим. В Антонове он тосковал о брошенных приятелях, несмотря на то что имел прекрасную рыбалку и личного помощника. А сейчас случилось непредвиденное. Они таки прикатили обратно.
Васька шел им навстречу в плаще с широким капюшоном и улыбался.
– Чего ты скалишься? – спросил его Григорьич, весело предвкушая убийственный самогон Жеки.
– А вы что, думали, так просто уедете? – скривился Васька.
– Козлина, – процедил Глеб сквозь зубы. – Шоб его гриц взял.
Дом потребовалось опять топить. Глеб потащился колоть дрова, которых насобирал по двору. Григорьич же, прихватив сало, привезенное из дому, убежал к Жеке.
– А вам… а вы чаю попейте, – сказал он. – Вам вообще есть не надо, вы и так сытые.
Глеб поднял бровь:
– Ну да… разогреем ужин… Жаль, батареи нет.
Как только Григорьич ушел, Глеб, сев у печки и стащив мокрые носки, протянул ноги к теплу.
– Знаешь что, – сказал он Лизе. – Ты знаешь, как я тебя кохаю, Елизавета? Но вот, представь себе, приезжаем мы снова сюда, и приходит этот… дрыщ. А кохал ли кто тебя, как я?
Лиза, упав на расстеленное на полу одеяло, разнежилась от тепла.
– Не-а. А ты? Разве не тем же занимаешься? Я же тебя сама сняла с твоей Лельки.
– Да не было у нас ничего, – ответил Глеб равнодушно. – А если б и было, я тебе не сказал бы.
– Вот и я тебе ничего не скажу.
– Ну и что я могу подумать? Он же нарывается… Я ж ему одним махом башку оторву, если он мне встретится на поле. И всем его коровам.
Лиза засмеялась и долго не могла остановиться, представляя, как Глеб отрывает головы коровам, предварительно ловя их и зажимая под мышкой.
На обратном пути Глеб был немногословен, а у Григорьича болела голова. Они ехали через Снагость. Утро сияло солнцем. Было очень тепло, несмотря на начало октября. На повороте, недалеко от реки, Лиза заметила высокую девушку – довольно фактурную, с хорошей, недевичьей уже грудью, в юбочке и майке, открывающей немного полные плечи. Она рисовала на пленэре.
– А! Вот моя знакомка! – оживился Глеб, открыл окно и махнул ей. – Натаха! Привет!
Девушка прищурилась и, не сообразив, видно, кто ей и откуда кричит, продолжила рисовать.
– Знакомка? – недовольно произнес Григорьич.
– Учились вместе. Ах-ха… учились, – ответил Глеб. – И не только… Дружили. Ну так… Она из Питера. Она там с мамой жила, а потом ее прытыренная мать так же, как меня, ее привезла сюда. Тоже по объявлению мужа накопала. В газете. Вот так, скажем, нашли мы с ней общий язык.
– Ну, понятно, – сказал Григорьич.
Глеб хотел продолжить рассказывать что-то интересное, но случайно бросил взгляд в зеркало заднего вида. На лице у Лизы было написано отчаяние. Еще немного, и она бы разодрала на куски и Глеба, и эту Натаху.
Глеб вышел у своего дома. Лиза рванула за ним.
– Куда! А матери помогать! – остановил ее Григорьич.
Лиза ударила дверью машины.
– Сейчас, – крикнула она.
Сложив руки на груди, она испепеляла Глеба взглядом. Чуть наклонив голову и сжав губы, она была похожа на взрослую.
– Что ты смотришь на меня, как паровоз на Анну Каренину? – спросил Глеб, улыбаясь.
– Не рано ли ты начал мне мстить?
– Рано? За что мне тебе мстить?
– За что всегда найдется, – сказала Лиза и быстрым шагом направилась домой.
Перед дорогой в основном больше суетилась Нина Васильевна. Она пекла пирожки. Лиза и Глеб сидели на веранде друг напротив друга и молчали. Своим молчанием они растили свою вину и уже жили там, в грядущем. В «завтра», где пришлось бы оказаться, если бы они проснулись живыми, было страшно. Но оказаться там вместе они не могли. А врозь не получалось дышать.
