Конечно, жить они будут и как-то выберутся. Все пройдет и порастет быльем. И тройной перекресток противопожарных полос, и стонущее дерево, и хвоя, и охапки желтых цветов, и мотыльки в банке, и даже зеленая лужа в лесу, как свидетели, останутся. И когда-нибудь потом эти свидетели тоже исчезнут. Как исчезнут Глеб и Лиза.
– Родненькая моя, я никуда тебя не отпущу, – сказал Глеб, беря Лизу за безвольную руку, как тряпичную куклу.
И от этих слов у Лизы комок вставал в горле.
Теперь и она понимала, что можно, конечно, быть счастливой и беззаботной. Да, шутить и веселиться, не думать о завтрашнем дне, но неминуемый конец близок. И вот он слишком близок. Слезы снова полились из глаз Лизы.
– Ну не плачь, не рви мне сердце. Я же не могу плакать, – сказал Глеб. – Я же мужчина.
Лиза упала к нему на плечо. Он обнял ее за шею. Родители шоркались туда-сюда мимо веранды. Занавески колыхались. На улице из окон машины журчала музыка, и Лизе хотелось скорее прекратить это прощание.
– Ты только ничего не делай, если вдруг что… – сказала она Глебу.
– А что? Ты о чем? – спросил он, отодвигаясь.
– Я о том, что… может быть, нескоро приеду.
Глеб опустил голову.
– Нескоро? Или… вообще не приедешь? Бросишь меня?
Лиза закрыла глаза рукой.
– Я люблю тебя. И даже больше… Я не знаю, как это называется… Как будто мы плаваем с тобой на глубине, где темно и страшно. А надо всплыть, чтобы взять воздуху. А там, на дне, я вижу большую ракушку. И в ней большую жемчужину. Просто огромную. Но у меня нет воздуха, хоть и вот она, прямо дотянуться и ухватить. Ракушка открыта, жемчужина мне видна. Я или схвачу ее, или сдохну. И вот я решаю, что если всплыву, поднимусь и вдохну, то, ясен пень, вернусь за ней. И я поднимаюсь. Я быстро поднимаюсь. И у меня кровь из ушей, голову ломает, и я вдыхаю воздух, но он такой уже мне ненужный, потому что я увидела то, чего хотела, но его у меня нет. Но… Со своими разорванными перепонками, со сжатыми легкими, задыхаясь от кислорода, я не спущусь уже туда. Я не могу спуститься. Я не могу! А она остается там… Я знаю, что она там. Что придет какой-нибудь человек… в экипировке… даже не зная вообще, что я из-за нее чуть не умерла…
– Харош уже! – сказал Глеб и тряхнул Лизу за плечи.
Лиза снова заплакала, понимая, что ее тихий плач скоро перерастет в истерику, а истерика – в полное отупение. А ей надо быть такой, как обычно.
– Ужинать будем? – проворчал Григорьич, проходя мимо веранды. – Идите, молодежь, в лес… Смотрите, тепло какое… Можно гулять.
Лиза молча встала, отвернув лицо, прошла мимо отца. Мать была в доме, жарила рыбу на печке.
Глеб вышел следом.
– Ну, мы не прощаемся. Я через пару дней приеду, Глеб, ты начинай обшивать гараж, – протянул руку Григорьич.
Тот пожал ее и только кивнул. Потом обулся и вышел следом за Лизой, сорвал с гвоздя свой брезентовый плащ, в котором ходил пасти, и подобрал плеть, которую бросил на крыльце.
Лиза уже ждала его в огороде у черешни. Она не хотела выходить за ворота, чтобы лишний раз не прощаться ни с кем.
– Отченаш спрашивал меня какое-то время назад, что мы делали на меже… А мы смородину ломали, помнишь? Я тогда еще натряс в шапку летучих мышей, и мы смотрели, как по ним бегает какая-то насекомая дрянь…
Лиза невесело улыбнулась:
– Иди через огороды. И хватит.
– Пойдем на наше место, туда, где мы были… – сказала Лиза, уже вся бледная как молоко, с яркими от этой бледности веснушками.
– Нет. Ты хочешь себе добавить, чтоб совсем не всплыть? Там и остаться?
– Меня бы хоть рыбы съели. И ладно.
Глеб закурил. Он смотрел на Лизу как в первый раз, с насмешкой и интересом, с кривой улыбкой красивого рта. Он все понимал. Даже понимал, зачем тогда впервые поцеловал ее на обочине в озябшую от майского ветра щеку.
– Ладно, кохана, хорош грустить. Завтра мне працювать, а тебе танцевать.
Лиза приблизилась и поцеловала его в лоб.
– Правильно, как покойника, – сказал Глеб, печально выпуская дым в сторону.
Он хотел схватить Лизу, обнять ее, прижать к себе, как раньше, и завалить на ледяную траву, но только щелчком отбросил папиросу, повернулся и побрел по меже к своему огороду.
Лиза, замерзнув, тоже пошла.
Минуя отца и мать, она ушла в дальнюю комнату на диван и легла, укрывшись с головой одеялом.
– Лизавета, будешь ужинать? – крикнула Нина Васильевна из-за печки.
– Я сплю, не трогайте меня, – ответила Лиза.
До шести утра она не сомкнула глаз. Мать и отец сбивчиво храпели. Григорьич вставал курить, хлопал дверьми, а Нина Васильевна ругалась. Лиза лежала под одеялом не двигаясь. Подушка намокла от слез, которые лились бесконечно и безостановочно.
К утру, когда Григорьич выгнал машину, пришел Глеб. Лиза оделась потеплее, а он как был, так и, видимо, спал. Одетый и в плаще.
Он поцеловал Лизу в щеку, она тоже поцеловала его куда-то мимо губ. Он что-то хотел сказать, но Нина Васильевна толкнула его легонько в спину, и он махнул рукой.
Как только машина отъехала, Глеб молча ушел на кордон и не возвращался от Клоуна, пока не вернулся Григорьич.
