– Я и не могу говорить на мове. Мы не размовляем, мы балакаем!
Глеб взял замерзшие Лизины руки и приставил их ладонями к своей груди. Лиза хотела забрать их, но он держал крепко и целовал ее запястья.
– Вот здесь ты будешь жить, пока я жив.
Лиза склонила лоб, и Глеб склонил голову к ней.
– А вот я не знаю… У тебя точно нет рогов, так зачем ты меня бодаешь?
Лиза засмеялась. Он поцеловал ее макушку, сгреб в охапку и понес в дом.
Долгие одинокие хождения за грибами не добавляли Лизе радости. Глядя на мох и глянцевые шапочки грибов, она искала те места, где они с Глебом прятались от чужих глаз.
Лиза понимала, что между их желаниями и возможностями – пропасть. Эта пропасть росла. Она росла, преумножалась трещинами, острыми углами, камнепадами и ледяной смертельной рекой далеко внизу. Глеб выводил ее из задумчивости вопросами.
– Ты любишь меня? – спрашивал он в замешательстве.
– Не знаю… – все чаще качала головой Лиза. – Я не могу разобраться в себе.
– Нет такого слова «не знаю». Есть да или нет…
Глеб уходил. Он отправлялся на дальние делянки возить сено, боронил огороды на набережной, ходил с Григорьичем на веслах до плотины и обратно, а Григорьич изводил его своими безумными речами и наставлениями. Теперь было ясно, что Лиза уедет надолго.
Огород в Обуховке был убран, пора было ехать его скородить. У Лизы болела голова, она как могла брыкалась, но Нина Васильевна, думая, что Глеб и Лиза смогут наконец выяснить что-то важное между собой, настояла на поездке.
Наступила последняя суббота. Лиза сидела на заднем сиденье и не сводила глаз с Глеба. Вчера Григорьич остриг его овечьими ножницами и выровнял под бритву. Глеб смеялся, Нина Васильевна приложилась к парикмахерскому искусству так, что Глебу пришлось в результате побриться налысо. Лизе не понравился новый Глеб. Она долго привыкала к мысли, что в его золотую копну уже нельзя сунуть пальцы. Что теперь голова его похожа на ошкуренный каштан. Он даже извинился перед Лизой, что теперь стал «каким-то не таким».
– Но и ты какая-то не такая, когда делаешь прическу! – нашелся Глеб.
Теперь Лизе захотелось погладить его голову. Да и шла ему бритая голова, все равно шла! Поэтому Лиза принялась ревновать его молча к тому, что он лучше ее.
Они приехали, открыли дом, затопили печь. Григорьич пошел за конем. Глеб закрыл дверь, собираясь раздеваться, но в окошко постучали.
– Я понимаю, что нам в Антонове мешают все на свете, но тут-то что! – сказал он, запахивая обратно рубашку. – Тут твои хахали особенно суровы.
Глеб вышел в огород. Лиза открыла. По улице бежало стадо гусей, которых Васька гнал в загончик.
– Здарово, как ты? – спросил он отрывисто. – Собираешься в Москву?
– Собираюсь, – помрачнела Лиза. – На днях уже поеду.
– А, вот же! А я вот к бабке примотал на выхи… Болеет, старая. И что, оставишь своего кавалера одного? – Противная улыбка всплыла на Васькином лице.
– Оставлю… Только я не пойму, что тебе до этого.
– А мне просто хорошо! – признался Васька. – Что я не один буду жалеть про тебя.
– Ты мне раньше ничего не говорил такого.
– Так то было раньше.
Васька порылся в кармане и торжественно сказал:
– Это вот тебе… чертов палец. Я нашел на берегу. Помнишь, где мы тогда купались? Ну, тогда?
Лиза кивнула. Тогда… Это пару лет назад. Когда они поехали на великах на плотину и потерялись в лугах. Тогда, когда они наловили карасей загнутой иголкой от шприца из Васькиной аптечки, потому что потеряли и оборвали крючки от удочек. Тогда, когда он осмелился чмокнуть ее в ухо и поехал вперед через цветущую гречку около пасеки, и ее вместе с Васькиной маленькой белой собачонкой покусали пчелы. Это было в другой жизни.
– На… бери, – протягивал Васька обрубок белемнита.
– Оставь себе! Мне уже надарили!
Васька засмеялся, скривившись:
– Ты уж сильно не радуйся. Нельзя смеяться… над убогими, а я еще вернусь, вернусь…
Он ударил сам себя прутиком по ноге и потопал за гусями.
С супом у Лизы получалось совсем плохо. Она не знала, что нужно поджаривать лук и морковь, а потом кидать их в суп, кидала просто так, как говорил Глеб,
Лук, развариваясь, становился противным и лопухами плавал в супе, а морковка всегда была еще сырой.
– Тьфу ты! Абрам-повидло, что ты делаешь-то! – приговаривал Григорьич над супом.
Глеб ухмылялся.
Поскородив огород, Глеб перебежал к Васькиной бабке помочь раскидывать навоз по пашне.
Мясушко снова лез к Лизе с объятиями. Лиза побежала за ним на луг, посмотреть коней и покататься, но Мясушку сбросил конь, и они вернулись. Решили палить сухую траву на меже, но не смогли зажечь.
Пришел Глеб с косой в руке, грозный и прекрасный, зажег костер и снова ушел к Васькиной бабке. Сам Васька в этот момент починял мотоцикл в ветлах, откуда разносились громкие крики других ребят, внуков бабы Грай, приезжающих на лето из Киева. Они были старше Лизы на год и два, словом уже взрослые ребята, и Лиза раньше боялась играть с ними в карты на поцелуи.
Григорьич нарубил немного веток на разжижку печки.
