Фиса использовала эти встречи, все больше сжимая на Глебе удавку, все взнуздывая его, как горячего коня, через почти невыносимую горячку своей любви.
Бабка уже устала слушать их за своим шкафом, и как-то они допекли ее до того, что она опрокинула ногой поганое ведро, чем вызвала в Фисе бурю отрицательных эмоций.
Глеб опять был временно без работы. Он на неделю переехал к Фисе, которая с трудом вставала в пять утра и на велосипеде тащилась в колхоз, с черными кругами под ледянистыми глазами, абсолютно глухая к жизни вне дома.
Она перестала гонять мужиков, девок и баб. Улыбалась своему, сидела над амбарными книгами, записывая скоро, часто и машинально, сколько загрузили, сколько отправили, сколько на сев, сколько на семена, сколько в оборот, каких коров куда распределить.
Глеб сколотил загородки для птицы, пережег мусорные ясени на огороде, поскородил подмерзающую уже землю, уже взятую щитом поганой травы, которую тут называли «серуха». Потеплело к концу ноября, словно вернулся сентябрь, а Глеб успел наладить хозяйство, успел все прикрутить, сколотить, прибить, приладить.
В доме он также навел порядок. Отдраил царство клеенки от многолетней грязи и жира, перетащил бабку в зал и выкатил ее кровать на двор, где перетряхнул пролежанную перину, служившую ей еще со времени ее девического приданого. Бабка, которая, казалось, уже часовала*, приободрилась и начала нормально есть.
Доделав все, что только мог, Глеб брался за приготовление еды.
И Фиса перестала орать дурой, она стала курлыкать и мурчать.
В коровнике и телятнике были злые девки, которые смеялись над неразборчивой детдомовкой Фисой. Ведь кто такой Горемыкин? Он сам по себе никто. Ну что там у него есть? Ничего. Пьет только.
Глеб давно привык к этим оценкам и не обращал внимания.
Накрутившись по дому, Глеб ждал Фису, почитывая «Голос района», чего себе никак не мог позволить еще недавно. Он почитывал! И ему нравилось узнавать, кто помер, кто родился, кто выдал норму по бурякам.
И вот приходила Фиса. Обнимала его своими руками-полозами, брала и уводила.
Глеб шел. Но однажды ночью понял, что Фиса совершенно серьезно собралась его забрать у прошлого. У Лизы, у его дома…
Он понял это внезапно. В одно утро, когда поседела трава и лег первый снег, а Фиса по хрустящему былью укатила на работу, самодовольно лыбясь мутному солнцу.
– Да что это за тюфта! – сказал Глеб, подпрыгнув на затянувшем его ложе любви.
Он быстро встал, оделся, покормил бабку и вышел в обеленный инеем двор.
Иней сахаристо лежал на всем, что еще не оттаяло на солнце. А то, что оттаяло, сверкало кристаллами и осколочками.
Глеб провел рукой по шиферу, оставляя черный след на пушистой паволоке инея, вышел из калитки и закрыл ее на ветку.
Для начала нужно просто позвонить Лизе.
На этот раз он был намерен дозвониться во что бы то ни стало.
Через десять минут его позвали в кабинку, и он вошел, обливаясь холодным потом.
Лиза снова была на учебе. И снова ей было некогда поговорить.
Голос ее вздрагивал, как ветка под синичьим перепрыгом.
Глеб тоже дрожал. В голове его началась настоящая буря.
– Скажи, есть ли у меня шанс, – спросил он Лизу, выслушав ее нервные слова-укоры.
Лиза ответила, что шанс есть всегда, что можно сделать то-то и то-то.
Но что конкретно сделать, чтобы начать вообще – жить, дышать, не гибнуть, – она не сказала.
– Когда приедешь?
– Может, зимой, на Рождество.
– Я тебя буду ждать. Ты должна приехать.
Лиза хмыкнула:
– Я ничего тебе не должна.
Ей не нравились эти разговоры, к тому же она болела.
– Поговорим как-нибудь в другой раз, – сказала она и тиранически отключилась.
Выйдя с почты, Глеб оглядел серые травы, голые деревья с черной корой и понял только одно: его несло, несло и принесло. Обратно.
Он пошел к Фисе, чтобы расстаться с ней.
Был еще яростно-солнечный день, редкость в ноябре.
Фиса приехала очень радостная. Достала из пакета три банки пива и пару вобл с икрой.
– Гляди какая! – вскрикнула она в полном счастье и грохнула воблой по столу, держа ее за хвост.
Глеб выглядел странным и потусторонним.
– Чего ты? – спросила Фиса, и от страшной догадки брови ее встали домиком.
Глеб глянул на Фису из своего далека:
– А ничто. Я зажился у тебя. Я поехал домой.
Голос его звучал достаточно жестко, чтобы Фиса сразу поняла.
– А! То есть все правда, что мне сказали, – пролепетала она.
– Все правда. Я гад, каких мало.
– Но я же… Я же ведь… что? Меня нельзя любить? Ты врешь! – задохнулась Фиса.
– Да, ты хорошая. Только я не тот.
– А кто тот?
– Я не знаю.
– Как же это все… – застонала Фиса, указывая рукой на оленей и солнце на вызолоченном солнцем ковре.
– Это все, – коротко ответил Глеб, и Фиса, чтобы заглушить собственный вой, схватила себя зубами за самовязаную бордовую кофту на запястье.
Бабка, видно уязвленная тем, что не участвует в важном разговоре, что-то промычала за шифоньером.
Фиса округлила глаза:
– И что, мне теперь тут с ней одной оставаться? Как? Опять? С ней?
