Фиса вернулась с листиком*, на котором покоилась изрядно обожженная жаром духовки фигура курицы.
Фиса торжественно поставила листик на деревянную дощечку посреди стола.
– Да не мельтешись. Сядь, – потребовал Глеб.
Фиса села.
В общем и целом она понимала, что через час они окажутся под оленями, несущими солнце в рогах. Только что дальше?
«А пусть, – подумала Фиса. – Пусть».
Глеб, опрокинув стакан самогона, смелее посмотрел на Фису.
Грудь ее падала и поднималась от волнения. Она резала перед глазами Глеба, мелькая декольте, эту несчастную курицу, потом обсасывала пальцы и улыбалась. Почти ничего не говорила. Волновалась. Глеб аккуратно объедал куриные косточки и смирялся с мыслью, что Фиса в общем ничего.
Для окончательного и полного смирения потребовалось полтораста самогона и куриная грудка с расползающимся в пальцах квашеным помидором.
Фиса после сотни грамм заболтала, порозовела. Синие тени из-под глаз растворились от тепла печки, лампы и самого Глеба, который в светлой футболке, вымытый и вычищенный, сам был золот…
Наконец, рассказав Глебу часть своей жуткой жизни в детдоме, Фиса замолчала. Подходил час икс.
Самогон был почат до середины.
Глеб был разгорячен. Бабка из-за шкафа что-то говорила, прося поесть.
Фиса сделала извиняющиеся глаза и, набросав на тарелку всякой еды, отнесла бабке. Та заурчала довольной собакой.
Фиса, утерев руки о полотенце, села поближе к Глебу.
Тот смотрел на Фису с пьяным вожделением. И у нее мешалось ощущение нереальности со страхом.
– А ты что меня позвала… – спросил Глеб неожиданно, понимая всю мерзость и нескладность ситуации. – Ты разве не знаешь, кто я?
– И чо? Это как-то меняет дело? – парировала Фиса.
– Да так. Я подумал, что такая дивчина, как ты, могла бы лучше себе найти.
«Куда лучше, – подумала Фиса. – Видел бы ты себя, Горемыкин».
Глеб взглянул вокруг, словно ища повод для того, чтобы ни в чем не усомниться.
– Я свободная женщина! – торжественно сказала Фиса внезапно глухим голосом, в котором еще остались ухарские нотки ее дневного матюгального тона.
И, подавшись к Глебу, прыгнула к нему на колени, обняв его ногами, сильными и костлявыми.
Глеб уткнулся в треугольничек декольте Фисы и почувствовал, что от нее все так же пахнет соломой, дешевым базарным мылом и телятником.
Фиса целовалась мастерски, не так, как Лиза. Совсем нескромно и властно, так, что Глеб на миг даже испугался.
– Неси меня, – оторвавшись от губ Глеба, заболевших от поцелуев, прошептала Фиса.
Он встал и, сделав шаг, вместе с ней упал на кровать.
– Лампу, лампу, – лепетала Фиса.
– Да что ты, в самом деле, дичь какая… – засмеялся Глеб и стал разоблачаться в свете.
Минут через пять, когда уже, казалось, они оба провалятся в подпол вместе с кроватью, оленями и портретами осуждающих предков, бабка за шкафом в соседней комнате страшно захрапела и привычно ударила по табуретке ногой. А потом еще раз.
Глеб встал и, набросив на плечи лоскутное одеяло, вышел.
Бабка лежала и смотрела на него в темноте блестящими глазами.
– Иконку, иконку завесь, – проговорила она.
Глеб, обернувшись, увидел за спиной иконку в углу, против которой творилось сейчас всякое безобразие.
– Добре, баба.
– Ты чей?
– Антоновский я…
– Ишь, якысь пригожий…
Глеб подмигнул бабке, тронул ее за ледяную ногу, почувствовав, что она холодна как лед. Глеб скинул плечом одеяло и покрыл бабку почти до самых глаз.
– Гарный хлопчик, – повторила бабка, глянув на Глеба. – Дай бог тоби щастья.
Глеб вернулся к Фисе.
Среди ночи он проходил мимо бабки попить воды из ведра, та молчала.
Фиса спала и сопела. Под желтым светом лампы, засиженной мухами, лицо Фисы выглядело теплым и даже красивым.
Глеб сел на край кровати, стыдливо прикрыв Фисину наготу простыней с китайским рисунком, и долго глядел на нее.
Она была определенно лучше Лельки. А уж в постели – без базара лучше. Какое-то время его все это будет радовать. А потом что? А потом вернется Лиза.
Глеб выключил лампу и в темноте налил себе еще полстакана. Не закусывая, опрокинул самогон, обжигаясь им и уже на самом деле нехотя.
В темноте было непонятно, кто на кровати. Женщина и женщина. А вот так… И Глеб налил еще стакан. По шее пробежали колючие мурашки. Во мраке на кровати эта женщина приподнялась на локте, и посмотрела на Глеба, и что-то хотела сказать.
Он глядел в окно, наблюдая, как конь спит стоя, опустив голову. Где-то уже проснулись петухи.
Кровать скрипнула, и Глеб вздрогнул, почувствовав на плечах горячие, ползущие руки. Он схватил эти руки и, обернувшись, зажмурился.
«Проклятый запах телятника», – подумал Глеб, вспоминая Лизин хвойный и полынный лесной аромат.
– Не треба так. Не треба…
– Да треба… – глухо отозвалась Фиса.
– А я весною в армию.
– Я тебя ждать буду.
– Да-а… знаю я вас…
– А я буду. Буду!
Глеб вздрогнул, потому что эти слова были похожи на правду. Подняв Фисино худое тело, созданное для скакания, бегания или работы, он молча отнес ее на кровать и, вернувшись к столу, выпил еще.
