Лиза могла часами наблюдать за людьми, чего раньше никогда не делала. Она словно сама сидела на этом старом подоконнике для обозрения себя. Иногда брала книжку и до тяжелых поздних сумерек читала, – пока Ленусь не звала ее сходить за пивом или вином или заказать новомодные суши, по которым вдруг стала сходить с ума вся Москва.
Иногда к Ленусе приезжали подруги. Свинозаяц, Филимошка или Большой Глаз. Они брали Лизу к себе на кухню и сидели там, терли о мужиках.
Лиза быстро уставала и уходила к себе, учить культурологию или историю государства и права. Или латынь, которая вызывала в ней интерес еще со времен театрального.
Так проходили выходные.
Машина Григорьича подъехала по мороси. Лиза увидела ее вползающее зелено-крокодилье длинное тело с проспекта на парковку у дома. Мишуня был с друзьями в бильярде, Ленусь сидела растрепанная, в мятом халатике и, поджав ноги, смотрела телик, набираясь «хайнекеном».
Лиза пробежала мимо сестры.
– Приехал, приехал!
Быстро одевшись в спортивный костюм и впрыгнув в ботинки, Лиза выпорхнула из квартиры и понеслась по лестнице.
Она приняла у Григорьича сумки и пакеты и полетела обратно.
Григорьич выгружал какие-то банки, сетки, авоськи – с обсмаленными* петухами, квашеными грибами, яблоками и всем, что навертела мать.
Лиза бегала.
Ленусь, вальяжно захлестнув халат, курила у окна, наблюдая, как Лиза носится.
Григорьич наконец чиркнул Лизу в щеку щетиной и пошел поднимать мешок с картошкой, закрыв машину.
Из салона машины пахнуло деревней, и у Лизы на секунду сжалось сердце.
Они поднялись. Григорьич пошел мыться, а Лиза жарить яичницу.
Дома было шаром покати, только зеленый суп недельной давности, который Ленусь варила для Мишуни (а скорее, для вида, что она хозяйка).
Бессонницы и алкоголь стирали с Ленусиного лица красоту все быстрее, но ей казалось, что это не так. С Лизой рядом Ленусь уже начинала меркнуть, что ужасно ее раздражало, – но что было поделать?
Лиза же, наоборот, набирала силы и мощи, – и, если бы не ее витиеватый характер, спокойно можно было бы выдать ее замуж. Но Ленусь, зная, что Лиза может устроить абсолютно любой спектакль, решила, что ей эти проблемы не нужны.
Григорьич выпил, поел и стал рассказывать.
На кухне они сидели втроем. Ленусь выпила водки и совсем окосела.
Лиза слушала новости. Как мама, как соседи, что там интересного, как Отченаш. Как Мешковы. Как все…
Лиза ловила взгляд Григорьича, но тот молчал. Про Глеба молчал. И наконец, не нагнав нужной сердечной температуры, Лиза ушла в комнату.
Она лежала во мраке, и по одеялу бежали тени голых ветвей, тревожимых ветром. Сейчас он мог бы лежать рядом. Он мог бы быть здесь. И они бы просто молчали, а она бы смотрела на него и его волосы, цветом чуть бледнее опавших листьев.
Лиза слышала, как пьяный Григорьич стал рассказывать про Глеба.
Что он пьет, гуляет, всем рассказывает про Лизку… Какая Лизка…
Лиза замерла без движения, боясь пропустить его слова.
– Да я вообще не понимаю, что она так втюрилась в него. Он же… Это же вообще! Болтун! Брехло! Мудила редкое! Помощничек! Да я бы и без него смог.
– Ну, она же созрела, ей нужен мужик.
– Что, тут нет мужиков? Нашла себе!
– А вы же ее увезли!
– Да если б мы ее оставили, она бы тут начала лазать! А он тоже хорош. Типа страдает. Типа заболел. И обратно к девкам. Как ни погляжу, с девками… зажигает. Да он даже успел там с какой-то уже роман закрутить. Говорят… А наша-то дура развесила уши…
– Она и начала… Ладно, с кем не бывает. Лох уже далеко… и все, ну его. Как мать?
Лиза, чтобы не услышали ее плача, уткнулась в подушку.
Григорьич и Ленусь через час разошлись по комнатам, изрядно накидавшись антоновского первака*. Лиза, лохматая, зареванная и отчаявшаяся, решила, что любовь – это зло. Это такое зло, которое убивает.
Она вышла на цыпочках в ночной коридор, пробралась в ванную и, умывшись, стала причесываться, глядя на свои кузнечиковые от слез глаза.
Как бы сейчас она обняла Глеба… В том царстве воды, леса, песка и солнца. Где ей больше не быть.
Было около часа ночи. Для Лизы время не позднее.
Она надела курточку, украла из кармана Григорьича сигарету с зажигалкой и неслышно вышла, притворив дверь.
Соседка с третьего этажа, Надя, сидела возле подъезда на лавочке, выгуливая пса Джоника.
Она была Лизиной ровесницей, но недавно вышла замуж.
– А, Лизавет… И тебе не спится?
Лиза трагически шмыгнула носом. Сейчас бы ей так хотелось поговорить.
– Батя твой приехал… Они что, собираются там в зиму оставаться?
– Не знаю пока. Наверное.
Надя кивнула на Джоника, лежащего огромным мохнатым телом на мокром асфальте у ее ног.
– А мы вот поругались с Валиком. Он снова руки стал распускать, урод. Лучше б я жила с мамой и папой, – и Надя покачала короткостриженой головой.
В это время дверь подъезда лязгнула, и в свету отобразилась тучная фигура Валика в трусах и майке.
– И долго еще… Твою мать… иди домой. Раз!
– Да пошел ты! – огрызнулась Надя.
– Два!
Надя приподнялась. Лохматый Джоник тоже.
– Три! – гаркнул Валик, и Надя вдруг оказалась рядом с ним и, опустив голову, пошла в подъезд, светящийся из темноты, как вход во ад.
