«И из-за этих идей с сегодняшнего дня мы все разойдемся», – думала Фрида с нарастающей ненавистью, но промолчала: она не хотела разрывать последние узы со своей семьей.
Отец словно услышал ее мысли.
– Ференц и Эмма известны своими левыми симпатиями, – сказал он. – Как и люди, с которыми они встречались. Отдел общественной безопасности следил за ними, есть отчет. Я же просто опоздал с обновлением удостоверения личности, несмотря на предупреждения. Как ни смешно это может показаться, но сейчас и подобного достаточно для высылки.
«Кроме того, ты еще не знаешь, а может, никогда и не узнаешь, что ты отец агента Управления разведывательных операций по прозвищу Анна», – подумала про себя Фрида.
– Ференц прав, – продолжал Шульман. – Я должен, не теряя времени, собираться в Антверпен. Тем не менее я хочу попытать счастья завтра утром и отправить телеграмму в соответствующие учреждения.
Долгую бессонную ночью они провели, подбадривая других и себя. Рано утром Эмма схватила сумочку и взяла мужа за руку.
– Мне надо идти. Вечером они заберут меня из нашей квартиры. Я хочу попрощаться с вами сейчас, – сказала она.
– Береги себя и своего малыша, дочка, – только и могла сказать Броня, еле державшаяся на ногах.
Отец положил руку на голову дочери и пробормотал тихую молитву. Когда подошла очередь Фриды, она крепко обняла Эмму:
– Придет день – мы встретимся, целые и невредимые, – прошептала она.
– Мы никогда, никогда не теряем мужества и надежды, – прошептала в ответ Эмма и не оглядываясь покинула отцовский дом.
Фрида со слезами на глазах стояла у окна фортепианной комнаты и смотрела вслед сестре, такой хрупкой и такой сильной, которой предстояло долгое и опасное путешествие с ребенком в утробе. Наконец Эмма с Ференцем свернули за угол пустынной улицы в бледном утреннем свете. Она почувствовала, как земля стала уходить из-под ног. Пришлось схватиться за подоконник. Справившись с головокружением, она вернулась к матери и отцу.
– Я не пойду сегодня в больницу, я останусь с вами, – сказала она. – Завтра все объясню.
Казалось, ее никто не услышал. Но когда Броня, рыдая, рухнула в кресло, Самуэль Шульман впервые за два месяца посмотрел дочери в лицо и сказал, не в силах больше скрывать свое отчаяние:
– Как бы я ни старался, я не думаю, что смогу остаться в Стамбуле, Фрида. У меня очень мало времени.
Оставшиеся двенадцать часов ушли на сборы. Связаться с сестрой Самуэля в Палестине, как и с родственниками Брони в Антверпене, не удалось.
– Что ж, поеду без предупреждения, – спокойно сказал Самуэль Шульман. – Даже если я не найду их, смогу найти работу, чтобы не пропасть с голоду. Я не верю, что это изгнание продлится долго.
Точнее, он не хотел верить.
Вечером в указанное время сотрудники полиции снова постучали в дверь. Самуэль Шульман, в светлом костюме и рубашке, которые он надевал «по особым случаям», пошел открывать.
– Я готов, офицер, но, пожалуйста, дайте мне минутку, – сказал он.
Он обнял жену, затем повернулся к Фриде:
– Неизвестно, когда я вернусь и даже вернусь ли. Твоя мать доверена тебе, моя дочь. Благослови Господь вас обеих.
Его рука потянулась к мезузе[69]: он коснулся ее пальцами, поцеловал их и коснулся головы Фриды. Так он делал всегда, когда расставался с дочерьми. Знакомые Фриде с детства жесты, которые навсегда связаны для нее с отцом.
– Господин Самуэль, не стоит медлить, – предупредил один из полицейских.
– Иду, – кротко сказал он.
Он взял чемодан, ждавший у двери, пальто, несмотря на прохладную ночь, набросил на свободную руку, переступил порог и пошел между двумя офицерами, ожидавшими снаружи. Фрида стояла в дверях и неотрывно смотрела на растворяющийся в темноте силуэт отца, словно хотела запечатлеть этот образ в голове и сердце.
Второе прощание, второй отъезд за день, и впереди только темнота и неизвестность.
– «Если бы Исмаил мог быть со мной сейчас! Если бы только он мог меня поддержать…» – подумала она.
Никогда еще Фриде не было так страшно. Казалось, все вокруг нее рушилось; скоро злой рок доберется до них с Исмаилом и уничтожит и их.
Ференц уволился с работы и завершил все приготовления к отъезду. Накануне он навестил свекровь:
– У меня хорошие вести. Я получил телеграмму: Эмма добралась до Палестины, она уже в кибуце у тетки. Но подробностей ждать придется долго, письма из Палестины доходят с трудом. Она обязательно напишет, но пока приходится довольствоваться телеграммами.
Затем Ференц вынул из кармана большой конверт и решительно протянул Броне.
– Это Фриде и вам. Возможно, пригодится в будущем. Спрячьте.
– Ференц, не нужно! У тебя же будет ребенок… – Слова Брони потонули в рыданиях. – Моя дочь родит без меня, в одиночестве, в чужой стране!
– Никто и никогда не займет ваше место в сердце Эммы. Но будьте уверены: Эмма не останется одна, когда придет время. Я всегда буду рядом с ней.
Броня чуть успокоилась. Она кивнула Ференцу и снова попыталась отказаться от денег:
– Вы начинаете новую жизнь, у вас сейчас каждый грош на счету. Если я возьму, моя совесть никогда не успокоится.
