Но не несет ли за это ответственность и римское завоевание, которое последовало вскоре за этими изобретениями? Эллинистические экономика и общество уже несколько столетий были открыты миру. Рим же, напротив, замкнулся в рамках Средиземноморья и, разрушив Карфаген, поработив Грецию, Египет и Восток, трижды закрыл выходы в широкий мир. Было ли бы все по-иному, если бы Антоний и Клеопатра одержали победу при Акциуме в 31 г. до н. э.? Иными словами, не возможна ли промышленная революция лишь в сердце открытого мира-экономики?
В первом томе этого труда я долго говорил о лошадях, о плечевом хомуте (пришедшем из Восточной Европы и увеличившем силу тяги животного), о полях овса (по мнению Эдварда Фокса 25, во времена Карла Великого и расцвета тяжелой кавалерии эти поля якобы привлекли центр оживленной Европы к просторным влажным и пригодным для возделывания зерновых культур равнинам Севера), о трехполье, которое уже одно было земледельческой революцией… Я говорил также о водяных и ветряных мельницах — последние были вновь прибывшими, первые — возвратившимися. Следовательно, у меня есть законное право быть кратким, все легко схватывается, тем более что об этой «первой» революции мы располагаем живой и умной книгой Жана Жемпеля26, полной воинственного пыла и энергии книгой Ги Буа27 и многими исследованиями, в том числе классической статьей г-жи Э. М. Карюс-Уилсон (1941 г.)28. Именно она переняла и пустила в обращение выражение
«Механизация сукновального производства, — пишет Карюс-Уилсон, — была таким же решающим событием, каким была механизация прядильного или ткацкого производства в XVIII в.» 30. Большие деревянные била, приводимые в движение водяным колесом, введенные в самой распространенной отрасли промышленности своего времени — суконной — для того, чтобы заменить ноги рабочих-сукновалов, были в конечном счете возмутителями спокойствия, революционерами. Возле городов, чаще всего располагавшихся на равнинах, вода не обладала живой силой рек и водопадов холмистых или горных местностей. Отсюда — тенденция сукновальной мельницы обосновываться иной раз в нелюдимых деревнях и привлекать туда купеческую клиентуру. Таким образом оказалась нарушена ревниво охранявшаяся привилегия городов на занятие ремеслом. И конечно, города пробовали защищаться, запрещая ткачам, работавшим в их стенах, передавать свои сукна для валяния за пределы города. В 1346 г. бристольские власти постановили, «чтобы никто не смел вывозить из сего города, ни изготовлять валяные сукна, кои называются рэйклот, под страхом потери 40 ш. [шиллингов] на каждом сукне» 31. Это не помешало «революции мельниц» идти своим путем в Англии, как и по всему Европейскому континенту, который никоим образом не отставал от соседнего острова.
Во французской Библии XIII в. помольный жернов, вращать который филистимляне осудили Самсона, подстегиваемого своим стражем, любопытным образом представлен в виде новой по тем временам мельницы с поразительным богатством технических подробностей. Тщательно прорисован внутренний механизм с преобразованием вертикального движения в движение горизонтальное, а колесо, вращаемое человеком, вполне могло работать под напором воды. Это свидетельство восхищения машиной следует сопоставить со словами Роджера Бэкона, процитированными на с. 565 (Библия Франсуа Гарнье, около 1220–1230 гг. Вена, Национальная библиотека, Codex Vindobonensis 2554).
