— Я уже давно смирился с тем, что наша... научная экспедиция... носит не вполне обычный характер и будет сопровождаться человеческими жертвами. Что ж, это печально, но, исходя из сложившихся обстоятельств, неизбежно. Однако сейчас, если только я правильно вас понял, коллеги... товарищи военные, вы намерены поставить на голосование вопрос об убийстве нескольких десятков людей. Причем на этот раз речь идет не о солдатах врага, а о персонале научных станций. А ведь эти люди уже не первый год занимаются тем же, чем намерены заняться после их убийства и мы: исследованием планеты Глагол. Давайте забудем на минуточку о возможной военной направленности их исследований... О том, что часть конкордианских ученых, находясь под идеологическим прессингом своего правительства, мечтает о скорейшей победе над нашей родиной... Я уверен, что в конечном итоге движет ими вовсе не ненависть к Объединенным Нациям и не меркантильный расчет... Что в основе их действий лежит общечеловеческая, неизбывная тяга к познанию... Как сказал бы отец Василий, любомудрие...
«О, как они прекрасны — эти конкордианские рыцари науки, порожденные воображением академика», — вздохнул я.
— И этих людей мы сейчас замышляем убить! Прямо на рабочих местах! Вот я представляю себе подобную ситуацию... Иду я по Технограду... Скажем, из своего кабинета по направлению к... к...
— К кабинету своего заместителя? — предложил Иван Денисович.
— Да нет же! К этому... прости господи... вихревому бассейну! Готовлюсь к очередной серии экспериментов... Как вдруг все взрывается, горит, грохочет и меня вульгарнейшим образом разрывает на кусочки! Вот что я себе представляю, товарищи военные. Хочу вам сказать, что я полностью солидарен с конкордианским персоналом, который несет свою научную вахту на станциях «Рошни». И я протестую! — Двинский неожиданно и резко повысил голос. — Протестую! И готов объявить голодовку! Отказаться от участия в экспедиции! И вообше от всякого участия в подобном кровавом предприятии! Если только вы, товарищи, — заключил он тихонько, явно напуганный собственным криком, — намерены путем голосования благословить убийство безоружных ученых... и лаборантов.
В начале выступления академика Колесников пытался миролюбиво улыбаться, но вскоре стремительно помрачнел. Да, Демьян Феофанович не на шутку разозлился, о чем свидетельствовали побагровевшие щеки и побелевший кончик носа, и был готов сообщить академику нечто очень и очень резкое...
Но не успел. Иван Денисович ловко перехватил инициативу:
— Константин Алексеевич, дорогой, спасибо вам за замечательное выступление. Очень своевременное выступление! В самом деле, что-то нас заносит... Сказывается напряжение... На войне чересчур легко сделать необдуманный шаг... В то время как научная солидарность, которая, по сути, является одной из форм гуманизма...
«Черт, да решайте уже что-нибудь, — подумал я устало. — Давайте поскорее воевать, пока в системе нет ни одного клонского звездолета!»
От интенсивной эксплуатации Х-крейсеров во время битвы за Восемьсот Первый парсек комфортнее и надежнее эти корабли никак не стали. Только наоборот.
Даже в «штабном зале», самом большом обитаемом помещении Х-крейсера, было душно, влажно, сумеречно и холодно. Как мне показалось, температура за время нашей дискуссии упала градусов на пять. Безумно хотелось курить, но это строго возбранялось везде, кроме капитанского салона и крошечных тамбуров перед гальюнами.
Каждую минуту нашего пребывания в граничном слое X-матрицы полтора кило люксогена отрабатывались в активном цикле стабилизации и превращались в шлак.
В штатном режиме шлак перемешивался в утилизаторе с веществом-поглотителем и помещался в изолирующие ампулы, годные к многодневному хранению.
В том самом утилизаторе, который вышел из строя час назад.
На время ремонта шлак, прожигающий обычную сталь, как уголек — лист папиросной бумаги, пришлось перенаправить в аварийный бункер с хризолиновой облицовкой.
У бункера дежурили два техника в скафандрах. На вооружении у техников состояли ведра с поглотителем и совковые лопаты. Когда в бункер с вкрадчивым шипением поступала очередная порция шлака, один техник вручную отдраивал люк, а второй быстро вбрасывал в него несколько лопат поглотителя.
Поглотитель трещал и плевался струями радиоактивного дыма. Люк спешно задраивали. Затем из принесенного ручного дезактиватора распыляли «аэрозоль Д». Аэрозоль связывал частички радиоактивного дыма и оседал повсюду в виде гнусной салатовой слизи.
На подаче ведер со свежим поглотителем стояла четверть всего экипажа.
Ясное дело, продолжаться долго подобный аврал не мог. И пока Иван Денисович под тяжелым взглядом генерал-майора восхвалял гуманизм академика Двинского, столбик температурного датчика бункера подступил к красной отметке и почти моментально перемахнул ее.
