— Я не напрасно вспомнил об апостоле Луке и мнении большинства. За тот, уже достаточно продолжительный срок, что ваш покорный слуга пытается осмыслить порученную ему тему, он ни единожды не слыхивал о манихеях доброго слова. О манихеях говорят либо дурно, либо скверно. И фанатики они, и разбойники, и лиходеи, и безбожники, и лжецы, и убивцы. Напрасные люди! Нечестивцы! Все гнушаются ими, высмеивают их ядовито, люто ненавидят их. Манихеи — суть враги рода человеческого, самого диавола сыновья. А между тем мнение большинства не означает истины. Стало быть, когда все твердят, что манихеи плохи, значит, возможно, они не столь плохи? Не в смысле даже, что они добры и приветливы. Но, может, не столь уж злы, как о том толкуют? Быть может, мы еще успеем спасти заблудшие души и отвратить их от большого греха? Если всё, чем мы рискуем, это бездушная махина — я имею в виду, конечно, ваш крейсер, — то рискнуть этим следует. Вот вы, Демьян Феофанович, изволили заметить, что манихеи, дескать, нелюди. Между тем, с точки зрения богословского человековедения, сие совершеннейшая нелепица...
— Выходит, вы солидарны с Индриком? — не смея поверить своим ушам, переспросил Колесников.
— Я нахожу аргументы Ивана Денисовича убедительными. И если только мой голос на этом совете что-то значит, я отдаю его за то, чтобы до времени не склоняться к убийству, но прежде основательно дознаться до истины. Ибо с Божьей помощью нет границ человеческому разуму, — закончил свою речь отец Василий.
— Ущипните меня, мне кажется, я сплю, — нахмурившись, проворчал Колесников. — А вы, Свасьян, что скажете?
— Я за ракеты «Шпиль», — отвечал Свасьян, поигрывая золотым брелоком в форме сердечка («Не иначе как подарок жены», — подумал я). — С другой стороны, если Иван Денисович видит пользу в том, чтобы пообщаться с этими чудилами, я возражать не стану... Но вот Х-крейсер мне, скажу по совести, тоже жалко. Ладно бы корыто какое-нибудь устаревшее... Так что я бы предложил всем желающим отправиться в гости к Вохуру пешедралом, то есть, прошу извинить за грубость, на своих двоих.
— Будь я уверен, что мы располагаем временем, я бы тоже предпочел разведать все как следует вокруг архипелага Пепельный и разыскать пути сообщения между Колодцем Отверженных и дном Котла, — насупившись, отвечал Индрик. — Но я не хотел бы попусту рисковать жизнями тех членов экспедиции, которые останутся в лагере, подвергая их многодневному, если не того более, ожиданию результатов от группы, разыскивающей вход в Колодец Отверженных. Какие великолепные условия для маскировки создают местные аномалии — например, «слепая каверна», — все мы знаем. Даже и без них задача была бы непростой, а уж с ними...
Мы чувствовали — полемический задор иссякает. Еще немного — и Колесников сдастся на милость Индрика. Возможно, Индрику даже не придется прибегать к переговорам с Председателем Растовым — дело разрешится само собой. Мы заерзали, предвкушая долгожданный перекур. Однако в этот момент в помещении появился один из связистов, лейтенант Агейченко.
Это был невысокий, хорошо сложенный парень с ангельской ясностью в глазах — внешне чем-то смахивающий на покойного Кольку и оттого мне по-человечески симпатичный.
Но на этот раз от обычной безмятежности Агейченко не осталось и следа. Он был очень взволнован — как видно, содержанием той распечатки, которую он собирался вручить Колесникову.
Демьян Феофанович молча ознакомился с документом. Вновь побагровел. Отложил пленки на поддельный мрамор столика. И, недобро сверкнув глазами, заявил:
— Ну что ж... Сама жизнь рассудила нас с Иваном Денисовичем.
— А именно? — поинтересовался Индрик, интеллигентно хрустя печеньем (ведь наверняка не завтракал, трудоголик!). — Что там стряслось?
— Сегодня... Захваченный манихеями конкордианский монитор «Энки» атаковал легкий авианосец «Принц Астурийский». Манихеи выпустили по авианосцу семнадцать снарядов калибра двести восемьдесят миллиметров в атомном снаряжении...
Повисла грозовая пауза.
— И что?
— Больше ничего. Пока что. Обещают уточненную информацию в течение ближайшего часа, — замогильным голосом произнес Колесников. — Что вы хотите, чтобы я еще сказал? Что я по-прежнему в восторге от переговоров с этим вашим Вохуром? Что я обязан подарить вам Х-крейсер? Что манихеи — наши лучшие друзья?
Тут вирус гневливости перекинулся с Колесникова на подполковника Свасьяна. У того тоже лоб покраснел — хотя раньше я за ним привычки пунцоветь не замечал. Он встал, что было дури ударил кулаком в ладонь и зашипел:
— Блядское отродье! Нехристи! Черти спятившие! Да как же можно... а? Да сколько же можно... Да «Принц Астурийский» — это же... гордость... один из лучших кораблей Европы! «Шпили» в ядерном снаряжении — это еще мало им! Это еще, считай, мы одолжение им сделаем! Я бы их... да я бы их...
— Подполковник, держите себя в руках, — процедил Индрик. Нужно отдать должное Свасьяну, он тут же угомонился и сел, беззвучно шевеля губами.
— Однако это сообщение ничего по сути дела не меняет, — заметил Индрик.
