— Ничего подобного! Я помню, что восемнадцать. Но пока не угадаешь, не получишь! Ну давай же! Последний раз! — дыша на Таню перегаром, настаивал Ричард Пушкин.
На лице лейтенанта заиграли желваки.
— Хорошо. В последний раз. Ты привез юбилейное издание альбома «Симферопольский театр музкомедии» с золотым обрезом и твоим полнофигурным портретом на обложке, — с расстановкой произнес лейтенант и посмотрел на Таню, словно бы именно там, в ее глазах, обреталось спасение.
— Тепло, сына! Тепло! — выкрикнул Ричард Пушкин, игриво приплясывая на месте. — Мой сюрприз действительно к нашему театру имеет отношение! Мне месяц назад Гюльджан его передала! Секретарша моя! Новая! Короче, не стану тебя и Татьяну нашу дальше томить, вот, держи!
С этими словами Великий Ричард извлек из заднего кармана своих отлично сшитых твидовых брюк пачку видавших виды, перетянутых скотчем конвертов! А точнее — писем! Настоящих бумажных писем, с пестрыми окошками марок в правом верхнем углу, с химической тайнописью штемпелей, с косо приклеенным адресом отправителя. В каждом замине конвертного угла сквозило: перед вами бывалые путешественники по пространству-времени.
Таня издала сдержанный вопль восторга. .Лейтенантже взял пачку из рук отца и, не говоря ни слова и даже не взглянув на письма, переправил ее во внутренний карман своего кителя. Само равнодушие!
— Спасибо. Папа, — принужденно произнес он, и мышца возле его правого глаза несколько раз предательски дернулась. «Такой молодой, а уже нервный тик», — вздохнула Таня.
— Ты что? Не рад, что ли? — выкатил глаза Великий Ричард. Его, как и Таню, озадачила реакция лейтенанта. — Совсем, что ли, озверел? Это же от Кольки письма! От Кольки Самохвальского! Твоего лучшего друга! А ты даже на них не глянул! Я на штемпеля посмотрел — из какого-то Выдрино Колька тебе пишет... Я даже справки навел — на Байкале Выдрино это! Там, наверное, Колька наш служит теперь... Да ты чего такой мрачный стал, Сашка? Ну прямо упырь... С Коляном, что ли, поссорился? Поссорился, да?
— Не поссорился я, папа.
— Тогда что?
— Ничего. Коля Самохвальский погиб. Понимаешь? Погиб.
Таня отвела глаза. Ей вдруг стало почти физически больно — как будто боль лейтенанта напрямую ей передалась.
Даже Ричард Пушкин сбросил маску балагура и весельчака — на несколько минут из-под нее проступило неподдельное, человеческое выражение. На миг переменчивый, бурный, ехидный Ричард стал самим собой — немолодым, одышливым, нездоровым отцом рано повзрослевшего сына.
Лейтенант тоже молчал, рассеянно наблюдая за тем, как редеет толпа курильщиков. На Таню лейтенант больше не глядел. И даже не поглядывал. Почему? Впрочем, Таня догадывалась почему.
Но Ричард Пушкин недаром был режиссером.
— Вот что, ребятушки... — сказал он. — По-моему, пора нам за кулисы. Там уже накрыто и налито. Тем более что жрать хочется — страшное дело!
В тот вечер Таню ждало еще много интересного. Закуски, танцы, разговоры с Александром. Но на душе у нее стало неспокойно — словно где-то внутри взвели пружину, которая бог весть когда распрямится.
К счастью для Тани, Ричард больше не решался волочиться за ней. Не то стеснялся сына, не то, взвесив «за» и «против», раздумал. Не ухаживал за Таней и Александр — по крайней мере в расхожем смысле этого слова.
Впрочем, Тане и не нужно было ухаживаний. Ей достаточно было того, что лейтенант Пушкин, в стройной фигуре которого соединились ловкость, красота и жизненная стойкость десятков блистательных офицеров — пирующих, смеющихся, братающихся вокруг, — находится рядом с ней. Она даже на товарищей по экспедиции сердиться перестала. Ведь если бы они не бросили ее одну в Городе Полковников...
Раз за разом подымая бокал с розовым шампанским за состоявшийся «разгром врага на Восемьсот Первом», за грядущую «полную и окончательную победу» и «безоговорочную капитуляцию разбойничьей Конкордии» вместе с сотнями других незнакомых, разгоряченных этим великолепным днем мужчин и женщин, Таня, однако, не о победе думала. Но лишь о том, чтобы налитое теплом и светом прикосновение, с которого началось ее с лейтенантом знакомство, однажды повторилось.
Возвращение на биостанцию «Лазурный берег» вышло вовсе не таким радостным, как представлялось Эстерсону и Полине, когда они остервенело мечтали о нем в землянке.
Эстерсон знал: так частенько случается с мечтами. «Может быть, все дело в том, что ты, когда мечтаешь о чем-то, как бы выпиваешь всю свою радость по поводу предстоящего события авансом? И когда случается само событие, ничего в том резервуаре радости уже не остается? Выпито все?»
