И сука-особист, который в 41-м году полдня допрашивал моего дядю Мотю, морского офицера, добиваясь, но не добившись от него показаний на его друга и однополчанина, заподозренного в «пораженческих разговорах», – тоже чей-то дед.
И тот, кто мерз в окопах, чей-то дед. И тот, кто врывался в дома чеченцев, ингушей, калмыков, крымских татар со словами «десять минут на сборы», – тоже чей-то дед.
И мой отец, прошедший войну от первого до последнего дня, воевавший на Ленинградском фронте, тоже дед. Дед моей дочери и моего племянника.
Все они деды. Но какие разные!
Нету и никогда не было «дедов» вообще. Среди «дедов» были и герои, и трусы, и негодяи, наживающиеся на чужих несчастьях, и просто люди, просто мужчины и женщины, на чье поколение свалилась война. Они не выбирали свою участь. Участь сама выбрала их. И под тяжестью этой общей участи каждый проявлял себя так, как он себя проявлял.
Слово «деды» означает не только дедов, то есть отцов наших родителей.
Этим словом, например, называют старослужащих в армии.
А также это слово во многих славянских языках означает предков. И именно архаический, языческий культ предков, резко отскочив на несколько эпох назад, упорно и вполне целенаправленно пытаются теперь возродить в нашем обществе.
Оттуда и цветущий агрессивный антиисторизм, поразивший сознание многих сограждан.
Оттуда же катастрофическое непонимание того, что надпись «На Берлин» на борту танка Т-34 в далеком 1944 году и такая же, но на заднем стекле «фольксвагена» в наши дни – это две разные надписи, не только не имеющие друг к другу никакого отношения, но и совершенно разные, чтобы не сказать – противоположные по значению и по содержанию.
Оттуда же и гламурный патриотизм, ставший не столько живым чувством, сколько доходным «брендом», и вальяжная «диванная» воинственность, и игрушечное геройство, и нравственная инвалидность, и историческая глухота.
А деды, конкретные человеческие деды, – все разные. У каждого есть имя, фамилия, биография. И эти биографии разные. Иногда реальные, иногда выдуманные. Да и не проверишь теперь: в живых к сегодняшнему дню остались буквально единицы. Да и не надо уже, пожалуй, ничего и никого проверять – теперь-то зачем. Про это надо просто помнить. Вот и всё.
Существует мнение, в соответствии с которым спорт как массовое зрелище канализирует потенциальную агрессию. Возможно, у кого-то и канализирует. А в ком-то и возбуждает. Это, так сказать, зависит. Канализация, как известно, тоже не всегда ведет себя безупречно. Бывает, что и засоряется. Бывает, что и на общегосударственном уровне.
Сейчас-то, конечно, это дело цветет, как говорится, и пахнет с особой какой-то интенсивностью, обусловленной в том числе и коммуникационной широтой и мощью социальных сетей и безвозвратно спятивших на почве острого инфекционного патриотизма средств массовой информации.
Но, кажется, это было всегда. По крайней мере, столько, сколько существовало такое общественное явление, как «советский спорт». Этот самый «спорт», даром что волей исторических обстоятельств он стал называться «российским», советским от этого быть не перестал, как не перестали быть советскими армия, милиция, тайная полиция и многие другие государственные институты, сколько бы раз они ни меняли свои имена и прозвища.
Этот бывший «советский спорт» стал со временем даже, кажется, еще более советским.
Так было всегда. Я имею в виду специфическое официальное да и общественное отношение к спорту, к его достижениям, победам и поражениям. Это отношение, эти радости от побед и горести от поражений формулировались исключительно в категориях войны, исключительно в военных терминах.
В суровые неулыбчивые тридцатые годы с их ожиданием войны это выглядело примерно так:
В наши дни, общие стилистические приметы которых характерны в том числе бурной экспансией приблатненно-гопнического лексического репертуара, никаких особенных «пограничных полос» не слышно.
Их роль играют куда более домашние, дворовые, такие понятные и родные «порвать», «нагнуть» и «вставить».
