Была достигнута – тут я соглашусь. Если главной целью считать выведение усилиями лубянско-лысенковских селекционеров принципиально новой, воспроизводящейся уже в котором поколении породы сапиенсов, уверенных в том, что ради мгновений экстатического восторга при виде флага, развевающегося над родным сельсоветом, можно и даже нужно угробить кучу народу, то да, достигнута цель, кто спорит.
«Это все ерунда, – говорят эстеты-объективисты. – Главное, что останутся книги, фильмы, полотна, стихи и песни».
Я не знаю, что там и где останется, а что не останется. И, честно говоря, мне это совсем не интересно. Потому что я живу здесь и сейчас. И потому что, выражаясь словами Борхеса, «литературные вкусы бога никому не известны».
В наши дни довольно часто говорится о том, что мы живем в эпоху неосталинизма. По крайней мере, этот самый неосталинизм заявляет о себе достаточно громко и уверенно. То возникнет там или сям портретик. То бюстик. То какая-нибудь топонимическая инициатива «на местах». То в каком-нибудь из изданий, проходящих по ведомству «патриотических», появятся какие-нибудь подернутые подвальной плесенью размышления «на тему».
Среди мыслителей-сталинофилов, кроме немолодых шаманов, которых иногда еще называют «писателями» и чьего художественного мастерства хватает ровно на то, чтобы по возможности красочно пересказывать собственные историософские галлюцинации или с разной степенью правдоподобия симулировать военно-патриотический транс, попадаются и совсем молодые люди, чьи не слишком искрящиеся «брызги шампанского» имеют оношение не столько к Сталину как к реальному историческому персонажу, сколько к хорошо заметному стремлению от души потроллить «либеральную общественность», недавно почти официально переименованную в «пятую колонну».
Дело, разумеется, ни в каком не в Сталине. Где они, где Сталин. Но выбран именно он.
На моей памяти «сталинизмов» было несколько.
О сталинизме при жизни Сталина говорить неинтересно. Это тавтология. Любая система взглядов, даже такая, – все же результат личного или группового выбора. Говорить о массовом сталинизме в годы жизни Сталина, особенно в поздние годы его жизни, как о свидетельстве всенародной любви и преданности вождю, как о его всенародной поддержке всерьез не имеет смысла. А если кто-то и продолжает в наши дни говорить об этом всерьез, то диагностику его умственного состояния и состояния его нравственного здоровья я бы предпочел доверить специалистам более узкого профиля. В общем, неинтересно.
О сталинизме можно говорить только о том, который был после Сталина. О Сталине после Сталина.
Мои школьные годы пришлись на так называемые годы «хрущевской оттепели», на годы официальной – бурной и в то же самое время весьма робкой – десталинизации.
В те годы советские люди, выросшие и воспитанные именно при Сталине, довольно легко и непринужденно эту десталинизацию приняли. Народ в массе своей был умственно дисциплинирован, поэтому любые партийные решения, даже самые для него неожиданные, принимал как должные. Потому что всегда и везде верить родной партии, даже если эта партия вдруг отреклась от самого товарища Сталина, учил сам товарищ Сталин. Когда-то это называлось диалектикой.
Сталинизм после Сталина, разумеется, существовал.
При всей официально принятой и поддержанной «прогрессивной», чаще всего молодежной, частью общества устремленности в будущее, недавнее прошлое для многих по-прежнему служило образцом порядка, стройности и ясности.
Табуировалось имя. Табуировалась иконография. Со всех площадей были убраны огромные памятники в сапогах и шинелях. Из всех кабинетов были убраны портреты. Названия городов и улиц были заменены на что-то более подходящее к текущему моменту.
А сталинизм тем не менее был. Он был в газетных статьях и речах, направленных против «абстрационистов». Он был слышен в барских покрикиваниях самого Хрущева на описанных в тоннах мемуаров его «дружеских встречах с интеллигенцией».
Тогда не говорили: «При Сталине бы таких, как ты…» Тогда говорили: «Раньше бы таких, как ты…»
Сталинизм существовал и неплохо обходился и без «Сталина».
После изгнания Хрущева и очередного «возвращения к ленинским нормам партийного руководства» возникли неясные, но упорные слухи о том, что теперь они попытаются в полном или хотя бы в частичном объеме реабилитировать Сталина и осуществить реставрацию сталинизма. Но не получилось. По крайней мере, в сколько-нибудь заметном масштабе.
Он лишь мелькнул в паре-тройке киноэпопей на военную тему, а в энциклопедиях и вузовских учебниках по истории КПСС стал вдруг «неоднозначной фигурой».
Но, в общем-то, нет, не получилось.
Во-первых, партийное начальство тех лет и само выросло и обзавелось разными чинами в поздние сталинские годы, поэтому к тому времени не успел еще выветриться и их собственный страх.
Во-вторых, слишком еще свежа была формула «культ личности и его преодоление» как одна из самых ходовых в пропагандистском обиходе недавнего времени.
