…До Горбачева наших лидеров народ видел только на трибуне мавзолея: ондатровые шапки и каменные лица. Анекдот: «Почему исчезли ондатровые шапки?» — «Потому что номенклатура размножается быстрее, чем ондатра». (Смеется.) Нигде столько не рассказывали анекдотов, как в Кремле. Политических анекдотов… антисоветских… (Пауза.) Перестройка… Точно не помню, но мне кажется, что первый раз я услышал это слово за границей от иностранных журналистов. У нас чаще говорили: «ускорение» и «ленинский путь». А за границей начался горбачевский бум, весь мир заболел «горбиманией». Там перестройкой называли все, что у нас происходило. Все перемены. Если по улице ехал кортеж с Горбачевым, стояли тысячи людей вдоль дороги. Плач, улыбки. Это все я помню… Нас полюбили! Исчез страх КГБ, а главное — объявлен конец ядерному безумию… И за это мир был нам благодарен. Десятки лет атомной войны боялись все, даже дети. Привыкли смотреть друг на друга из окопа. Через прицел… (Пауза.) В европейских странах стали учить русский язык… в ресторанах подавали русские блюда: борщ, пельмени… (Пауза.) Я десять лет проработал в США и Канаде. Вернулся домой в горбачевское время… Увидел много искренних, честных людей, желающих во всем участвовать. Я видел таких людей… когда полетел в космос Гагарин… Такие лица… У Горбачева было много единомышленников, но меньше всего их было среди номенклатуры. Цековской… обкомовской… «Курортный секретарь» — это за то, что взяли его в Москву из Ставрополя, где любили отдыхать генеральные секретари, члены Политбюро. «Минеральный секретарь» и «сокин сын» за антиалкогольную кампанию. Компромат накапливался: будучи в Лондоне, не посетил могилу Маркса… Случай небывалый! Вернулся из Канады, нахваливал всем, как там хорошо. И то хорошо, и это… а у нас… Понятно, что у нас… Кто-то не выдержал: «Михаил Сергеевич, и у нас так будет лет через сто». — «Ну, ты оптимист». Кстати, тыкал он всем… (Пауза.) Прочел у одного «демократического» публициста, что военное поколение… это значит — мы… слишком задержалось у власти. Победили, отстроили страну, и надо было уходить, потому что другого представления о жизни, кроме как жить по военным меркам, не имели. Из-за этого так отстали от мира… (Агрессивно.) «Чикагские мальчики»… «реформаторы в розовых штанишках»… Где великая страна? Если бы это была война, мы бы победили. Если бы война… (Долго успокаивается.)
…Но чем дальше, тем больше Горбачев напоминал проповедника, а не генсека. Стал телезвездой. Скоро всем надоело слушать его проповеди: «назад к Ленину»… «скачок в развитой социализм»… Возникал вопрос: а что тогда у нас построено — «недоразвитый социализм»? Что у нас… (Пауза.) Я помню, что за границей мы видели другого Горбачева, там он мало напоминал того Горбачева, которого знали дома. Там он чувствовал себя свободным. Удачно шутил, четко формулировал свои мысли. А дома интриговал, лавировал. И от этого казался слабым. Болтуном. Но слабым он не был. И трусом тоже. Все это — неправда. Холодный и искушенный политик. Почему два Горбачева? Будь он дома откровенным, как «за бугром», его бы «старики» в момент раскусили и съели. Есть еще одна причина… Он… я так думаю… давно перестал быть коммунистом… уже не верил в коммунизм… Тайно или подсознательно он был социал-демократом. Особо не афишировалось, но все знали, что в молодости он учился в Московском университете (МГУ) вместе с лидером Пражской весны Александром Дубчеком и его соратником Зденеком Млынаржем. Они дружили. Млынарж написал в своих воспоминаниях, что когда им прочитали на закрытом партсобрании в университете доклад Хрущева на Двадцатом съезде, они испытали такое потрясение, что всю ночь бродили по Москве. А утром на Ленинских горах, как когда-то Герцен и Огарев, поклялись всю жизнь бороться со сталинизмом. (Пауза.) Вся перестройка оттуда… Из хрущевской оттепели…
