И продолжили своё восхождение, только уже вниз по склону, туда, где виднелась вдали безмятежная гладь какого-то неизвестного нам ещё лепрозория наших душ. Рассадника гедонизма, его колыбели и прародителя. В том бесстрашном смысле не просто получения удовольствия от чего-либо, а растворения в нём. Где тебя как личности уже не существует, ты сливаешься со всей этой первозданной красотой, которая пронизывает тебя насквозь, струится из глаз, ушей и твоего рта невыразимым предчувствием надвигающегося катарсиса. Ты, не задумываясь, ныряешь с головой в только для тебя приготовленную смесь из первобытных инстинктов, бессмертных прообразов и вселенской любви. И с замиранием сердца выпускаешь последние оставшиеся в твоих лёгких пузырьки воздуха.
– Фрилав! – послышался мне отчаянный возглас одной из наших спутниц, –когда уже будет фрилав?
– Что, прости? – переспросил я, – Какой ещё фрилав?
– Причём тут фрилав? – вспылила та. – Привал, говорю, когда будет? Привал!
Будто я ей в душу наплевал.
– Уже скоро, – своим тихим голосом потушил разгорающийся огонь наш гид, – до озера, что виднеется внизу, спустимся, и на его берегу заночуем. Потерпите немного, други мои.
Молчаливым согласием своим сопроводили мы слова Акеллы, пристально вглядываясь в обещанную нам обетованную землю. В то время как густой туман, или, может, это были облака, спускавшиеся следом с гор, отрезали нам путь к отступлению. Казалось, они пожирали пространство, оставленное нами позади, пытаясь догнать и слопать нас тоже. Но мы были настроены решительно, к тому же, крутизна склона подталкивала к постоянному ускорению. Единственно мы не учли, что в этих местах водятся хищники пострашнее и поковарней. За буквально немного до нужного места нас настигла темнота ночи, поглотив собой и туман, и вид на озеро, и нас всех. Как в чреве огромного зверя, пробивали мы себе оставшуюся дорогу лучами карманных фонарей, перепрыгивая заболоченные подступы к сухой земле. Где можно было бы наконец-то разбить палатки и упасть, без всяких заискиваний. Просто упасть и уснуть. Слишком уж много было пережито и осознано за этот нескончаемо долгий день.
Проснулся я с первыми петухами. А точнее, под звонкие вопли какого-то петушары, разгоняющего своими воплями безмятежный сон отдыхающих.
Из-за наглухо застёгнутой палатки и натянутого до макушки спальника я не мог разобрать посыла этой ранней птахи. Будто моя голова была погружена под воду, и я мог слышать лишь общий фон и тон его речи. Но этого оказалось достаточно, чтобы разбудить во мне желание выключить этот несанкционированный будильник. Медленно, но верно я размотал свой кокон из спальника, куртки и покрывала, расстегнул палатку и уже было приготовился занести свой карающий меч, как вдруг бескомпромиссно осознал, чем были вызваны разбудившие меня вопли.
– Это же просто потрясающе! Посмотри, какое великолепие!–Теперь отчётливо слышал я слова Вячеслава, который бегал вокруг нашего палаточного лагеря и никак не мог насытиться открывшимся перед его взором пейзажем. Я и сам остолбенел и некоторое время даже боялся пошевелиться. Чтобы, не дай бог, всё это не исчезло, не оказалось сном или миражом. Такой идеальной красоты природы мне никогда в жизни не доводилось видеть вживую. Это было настолько масштабно, эпично и одновременно легковесно и просто, что оставалось лишь пополнить ряды петушар, примкнув к соло Вячеслава. Таким незатейливым способом, спустя время, наш теперь уже дуэт с ним разросся сначала до квартета, а, немного погодя, дорос и до полноценного хора. Равнодушными открывшаяся с пришествием утра картина не оставила никого. Слишком уж грандиозный был замысел у творца, что изваял всё это, никак не вмещавшееся в умы обычных обывателей. Мы как могли утрамбовывали снизошедшее великолепие в наше сознание, расширяя его тем самым, разнашивая. Оно явно оказалось нам крайне мало в тот момент.
