Берберян Айкуш училась со мной с первого класса. Айкуш была девочкой сбитой, с хорошими бёдрами и тазом, приятной наружности. У меня не было с ней за все школьные годы ни дружбы, ни увлечения. Но о ней я должен рассказать в контексте одного из множества моих позоров, моих грехов, в которых я раскаиваюсь и прошу Господнего прощения.
Кажется, это было в пятом классе, мы уже учились в новом корпусе, расположенном за старым и выходящим на улицу Лазяна. В то время практиковались ежедневные дежурства по классу. Дежурный, или их бывало двое, после занятий наводил порядок: расставлял сдвинутые парты, собирал брошенные листки из тетрадей, фантики, обломки ручек и карандашей, вытирал до основания доску, расставлял новые кусочки мела и тому подобное. В тот злополучный день моего дежурства я, проверяя содержимое парт, обнаружил там портмоне. У меня вместо того, чтобы вспомнить, чье это место, сработал рефлекс заглянуть внутрь. Там были деньги, для нашего возраста немалые — трёшка, рублёвка и несколько монет. Это была сдача с пятирублёвой купюры после какой-то покупки. Радуясь удаче, я положил портмоне в карман. Никакой мысли объявить о находке, узнать, кто потерял, у меня не было, а сразу сработало чувство такого барства. Я говорю Юре Мысоченко, мол, пойдём по магазинам, накупим всего, что нам надо! Я не помню и даже не представляю, что я мог предложить в качестве «угощения», может быть, какие-то товары, канцелярию или марки, кафе тогда в Кировакане ещё не появились, да и мороженое я не любил никогда. Суть моего предложения Юрке была в том, что «пойдём, я плачу!» — «А деньги у тебя откуда?» — «Нашёл», — как ни в чём не бывало, ответил я, и это было правдой. Случись такое на улице, в подъезде чужого дома, в кинотеатре, — я был бы с оговорками чист перед законом совести.
Мы, не торопясь, подходили к воротам, чтобы выйти со двора школу на улицу, как в них вбежала Айкуш Берберян с подружкой и помчалась в новый корпус. Надо сказать, что в этот момент я мгновенно всё понял, парта была её. Но я прикинулся невинной овечкой. Через одну минуту Айкуш уже мчалась к нам, мы ещё не успели выйти со двора. «Саша, ты не находил в моей парте портмоне?»
Пишу я это сейчас, когда мне 65 лет, и стыдно, стыдно! За достаточно длинную жизнь следом за мною тянутся и более тяжелые грехи, но есть ли грех малый и большой?
«Нет, ничего не находил», — ответил я ей, и она с подругой тут же убежала. Юра Мысоченко мне сразу и говорит: «Ты же сказал, что деньги нашел!» — «Нет, не сегодня». Поверил ли мне Юра, я не знаю. Мы вскоре разбежались по домам. Никакого «угощения» не состоялось. Деньги эти я прикарманил, можно сказать, своровал, ибо уже было известно, кому они принадлежали. Портмоне я выкинул, понимая, что это — разоблачающая меня улика. И жил дальше со спокойной совестью. О греховности вранья, т. е. даче ложных показаний, что я нашёл деньги не сегодня, я тогда вообще не имел представления. Мало ли сколько раз на дню я говорил такую «мелкую» ложь.
Айкуш, моя милая одноклассница! Прости меня! Прости, Господи, вора и лгуна, раба Божьего Александра, пишущего эти строки.
Асламазян Камо был парнем «В» класса, это мы пришли к нему, не гостями, но поначалу чужаками. А это значило, что в имеющуюся, устоявшуюся социальную структурную единицу, коим является класс, мы должны были аккуратно и уважительно влиться.
Камо был сыном то ли партийного чиновника, то ли городского бонзы, из той формирующейся прослойки учеников, которые со временем стали неприкасаемыми или блатными. Отличительная их черта — скрываемое до поры до времени высокомерие, агрессия, нетерпимость, снисходительное презрение к ученикам плебейским, без роду и племени.
Впрочем, я бы мог всего этого не знать, если бы не тот единственный случай на уроке истории. Мелик Аршакович, наш историк, бывало, вёл себя несолидно, над ним откровенно посмеивались. В тот день он что-то писал у доски, и тут в доску полетели несколько монет. Не знаю точно, но не исключаю, что кто-то соревновался в меткости, а может, решил унизить старого учителя, подкидывая мелкие монеты, как уличному музыканту. Мелик Аршакович, заметив это, обернулся, тут же определил зачинщика — Камо — и гневно выдал: «Что, отец ворует, а сыночек сорит деньгами?» Камо мгновенно подбежал к учителю и дал ребром ладони по седой голове. Мы еле его оттащили.
